— У вас ведь была философия, в вашем зубном вузе? — риторически спросил Бельский. — Не сомневаюсь, что была. Ритуальный курс философии для всех-всех-всех! — продекламировал он с мягкой издёвкой, обращённой в мировой эфир. — Как и во всяком ритуале, первоначальный смысл действа давно забыт, — издёвка окрасилась горечью. — Крепко-накрепко. Но мы, как говорится, отвлеклись. Это я всё к тому, Миша, что за первые двадцать лет в университете я сделал педагогическое открытие. Если вынести за скобки тогдашние камлания вокруг марксизма-ленинизма, я открыл, что студенты непрофильных специальностей на занятиях по философии усваивают две вещи. Во-первых, они выучивают слово «монада». Во-вторых, укрепляются в мысли, что вся эта заумь не имеет никакого отношения к так называемой жизни.
На слове «монада» Миша ненадолго отвлёкся от желания закричать во всю глотку или разбить асусь об подоконник, или швырнуть чашку в лицо Бельскому, или убить его, или хотя бы убежать из квартиры.
— Помню монаду… — подтвердил он.
— Вот видите! — обрадовался Бельский. — СладкоЗВУЧная… моНАда… неприКАянная… ЗАумь… — протянул он под Бродского. — Два, так сказать, кита вузовской философии. Поскольку дело было в разгар перестройки, я сразу подумал: а неплохо бы одного кита заменить. Избавиться от «монады», как вы понимаете, не представлялось возможным. Лейбница из песни не выкинешь, да и русская нецензурная лексика реформированию поддаётся едва ли, даже в переломные исторические моменты. И взялся я за другого кита. Решил донести до будущих специалистов, что философия таки имеет в жизни отношение решительно ко всему. Вы скажете: «гордыня и самонадеянность, Эдуард Борисыч». И будете совершенно правы. Капитальный ремонт в преподавании философии мне не удался. Косметический тоже не удался. Только воду поменял в стакане с кисточками… — Бельский помолчал, созерцая Мишины носки. — С другой стороны, где б мы были без наивных мечтателей? Именно с этой мыслью сел я в девяностом году за полноценный стол, который тут раньше стоял, — Бельский показал на журнальный столик, — и сочинил несколько диалогов на бытовые темы. Снабдил пространными комментариями. В роли Сократа — Кукушкина Вера, скромная сотрудница районной библиотеки, увлечённая философией. В роли всех сократовских собеседников — Зябликов Петя, инженер. В новом издании его сделали менеджером по продажам, сообразно духу времени. Имена я взял с потолка. Помню… — на мгновение Бельский запнулся. — Помню, сын тогда носился с книжкой по орнитологии для старшего школьного возраста. Вот и получились птичьи фамилии, — он потёр руки, как будто пытаясь их отогреть. — И это, милый мой Миша, всё, что я могу рассказать вам о Вере Кукушкиной.
Миша разглядывал пуговицу на жилетке Бельского. Пуговица сверкала на солнце. Казалось, вот-вот начнёт плавиться.
— У меня никогда не было аспирантки по имени Вера Кукушкина, — разъяснил Бельский, снова сплетая руки. — Могу поручиться, что на философском факультете вообще никогда не было аспирантки с таким именем. Среди студенток — да, попадались на факультете Кукушкины, хотя ни одной Веры не припомню среди них. Это, учтите, с шестьдесят седьмого года. Вот разве на востоковедении — там, по-моему, училась Вера Кукушкина в конце семидесятых…
Половина Мишиного лица, обращённая к солнцу, раскалилась и потела.
— Что же вам ещё сказать? — большие пальцы Бельского крутились всё быстрей. — Трудная проблема сознания…Выражение такое в англоязычной литературе появилось, если память мне не изменяет, то ли в девяносто четвёртом году, то ли в девяносто пятом. К нам только-только начинает просачиваться. Если кто и пишет о сознании в этом ключе, то не в Петербурге. Я, во всяком случае, про такие кандидатские по философии не слышал и уж точно их не вёл. Алабердов у нас в Петербурге сознанием вроде бы занимается, но это на факультете психологии… — Бельский помолчал, как будто споткнувшись о внезапную мысль. — Да, на факультете психологии. Мне очень жаль, Миша. Но вас кто-то разыграл. Примерно как вы меня дурачили своей квалитативной зубной болью, — Бельский расцепил руки и потянулся за чёрным футляром с замшевой тряпочкой. — Впрочем, извините. Сравнение здесь неуместно, — он снял очки. — Вы меня дурачили совершенно безобидно. С понятной практической целью. Вас дурачили изощрённо, долго и, насколько я понимаю, неизвестно зачем. Прас… Эээ… — Бельский поспешно закряхтел. — Мне очень жаль. Очень, очень жаль.
Замшевая тряпочка снова надраивала толстые стёкла. Беспомощные глаза снова жались под седыми бровями.
— Вы врёте, — просипел Миша. Кашлянув, повторил обычным голосом: — Вы врёте. Я не знаю, где именно вы врёте, но вы точно врёте.
Бельский нацепил очки. Одна дужка не попала за ухо. Он заправил её трясущейся рукой.
