Алекс знал, что мог бы здесь жить. Конечно, не один, а с Анной и Дженни, но мог бы. И жить, и счастливо умереть. Один из группы, один из пятерых…. Двадцать процентов способных к адаптации — так будет всегда или это только случайность? Нет смысла размышлять о таких вещах. Его ждут дома….
Вечер группа провела в зарослях орешника, ночью трижды меняли место, делая петли и крюки. «Хвоста» не было или его невозможно было заметить.
На точку эвакуации пришлось выходить заранее — исправных наручных часов в группе не осталось, время приходилось определять по солнцу. Солдаты жутко нервничали, Алекс тоже не испытывал особого спокойствия — имело смысл опасаться не туземцев, а собственную эвакуационную команду.
Группу все же забрали. Если у эвакуаторов и имелись сомнения в целесообразности возвращения «пустой» команды, они своих колебаний никак не проявили. Поспешно раздеваясь и упихивая рванье камуфляжа и снаряжение в мешок-контейнер, Алекс в последний раз взглянул на лес — на ветвях огромной липы сидела ворона и с интересом разглядывала суетливых голых людей. Сейчас поляна опустеет и ворона удивится внезапной радуге…
Все обошлось. О месяцах допросов, специфических бесед и медицинских исследований вспоминать не хотелось, хотя оплатили их неплохо. Армия контракт с Алексом предпочла не продлевать, но, главное, ему выплатили премиальные и даже включили в закрытую программу «по защите граждан-носителей государственной тайны». Дженни сделали трансплантацию, через год поменяли и второе легкое. Врачи опасались рецидивов, думать приходилось о насущном, и всё время искать, искать и искать деньги. Два года оказались для семьи чертовски сложными, временами приходилось существовать лишь на зарплату Анны и пособие программы «гостайны». Но в мире еще остались добрые люди, Алексу помогли устроиться в службу по охране диких животных — здесь квоты для людей с альтернативным цветом кожи и прогрессивными взглядами на жизнь полностью никогда не выбирались — желающих из «меньшинств» было мало. Отставной лейтенант колесил по сельским дорогам в разболтанном джипе, «глок» из кобуры извлекал только для чистки, а запасные пистолетные магазины можно было вообще не носить. Алексу нравилось смотреть на прерию и ленивых бизонов, нравилось следить за тем, как Дженни начинает осторожненько бегать. Но забыть, что есть мир, где об онкологических проблемах и понятия не имеют, не получалось. Алекс не мог объяснить, почему так уверен, что ТАМ нет и не было рака, наверное, догадывался по тем бесчисленным допросам, где спрашивали совсем не то, что стоило спрашивать. Или просто интуиция? Ведь умение ориентироваться в пространстве и нахождении целей никуда не делось, бизоны и коллеги то легко могли подтвердить.
И однажды ночью Алекс рассказал жене о мире того леса. В конце концов, Анна была его лучшей половиной, а беседы между частями единого организма раскрытием государственной тайны могут и не считаться.
Жена забрала у него бутылку пива, глотнула, прокашлялась, и сказала:
— Я всегда знала! Такое место непременно должно существовать. В смысле, и лес, и все остальное. Такой вот славный мир. Интересно, а море там есть?
— Не знаю. Не решился спросить.
Они сидели на заднем крыльце ветхого коттеджа и смотрели на звезды. Анна спросила:
— Ты точно помнишь? Небо совсем не здешнее?
— Звезд в разы больше.
— Космос… он от древнегреческого — «мир». Черт, но как туда дотянуться?
— Я не уверен, что знаю. Но если мы очень точно сориентируемся… Риск чудовищный, — Алекс с печалью посмотрел на бутылку. — Но пиво там непременно должно быть лучше. Поскольку хуже этого уже просто некуда.
Грибы
Середина осени — чудесное время. Комаров уже нет, леса и холмы полным-полны разнообразнейших даров природы, а воздух прозрачен как драгоценный хрусталь Лысых гор. Основной урожай с нив и полей Долины уже собран, до злых морозов еще достаточно времени, золото и багрянец листвы радуют глаз, впавшая в жор рыба сама идет на крючок. Райское время года!
Впрочем, в Медвежьей Долине все без исключения времена года райские, особенно когда человек или дарк эту землю искренне любит и считает своей. Впрочем, и чужеземные гости тут тоже не прочь отдохнуть, подышать чудным воздухом безлюдья и свободы.
Две никуда не спешащие достойные дамы — обе в неброской походно-лесной одежде — остановились под молодым желто-бурым дубом.
— Значит, это тоже красноголовик? — профессор Лоуд разглядывала добычу.
Гриб был мясист, молод, видимых изъянов не имел, но пытливый научный ум требовал исчерпывающей информации — внезапных расстройств желудка Лоуд крайне не любила.
— Он. Красноголовик, — подтвердила Катрин. — Бери, не сомневайся. Только в следующий раз ножом срезай.
— Чего обязательно ножом-то? Он сопротивления не оказывал.
— Лучше срезать. Во-первых, традиция, во-вторых, земли в корзину натрусится поменьше, добыча не перепачкается.
