— Воду принеси, — и снова обратился к Иннокентию:
— А чародейство? Ничего ты не чуял?
Тот отрицательно помотал головой.
— Ясно. И, значит, передал ты послание, да не успел. Помер твой хозяин без подмоги. Что в кабаке делал?
— Так хозяин велел делать всегда. Если разузнать что надо — иди в кабак. Там люди пьяные, болтают, а ты сиди и слушай.
— Толковый был твой хозяин, нечего сказать. Жаль, что помер. Ну да ничего. Найдем мы душегуба. Понятно, что женушка… знать бы еще как… Вот что. Плечи хозяйские мять умеешь, а черт?
— Умею, — ответил Иннокентий.
— Так давай, приступай, — Афанасий откинулся назад, — после обеда к этой Алевтине сходим. А сейчас отдыхать хочу, именины у меня, понял?
После обеда Афанасий еще часок вздремнул и, взяв с собой обоих чертей, направился к повитухе. Дом ее стоял на отшибе, возле заросшего рогозом пруда, и вела туда топкая болотистая тропинка, едва выстланная лапником.
— С лешим эта баба там знается, ну… — бормотал Афанасий, с трудом вытаскивая из грязи сапог, и хотел было приказать черту подать ему руку, как тот внезапно исчез, только заросли рогоза зашуршали. Откуда-то раздались визг и утробное рычание. И не успел Афанасий глазом моргнуть, как Владимир появился снова, крепко держа за шкирку крупного камышового кота.
— Ты что же, проголодался? — усмехнулся колдун, но, приглядевшись, прищурился.
— Черт, что ли?
— Он самый, — подтвердил Владимир.
— Молодец, — похвалил Афанасий и ткнул в пойманного «кота» пальцем.
— Знаешь его? — спросил он у Иннокентия.
— Никак нет, — отозвался черт.
— Ну что же… все еще любопытнее, — улыбнулся Афанасий и окрикнул: — Ну что стоишь? Руку мне подай.
Дверь в избу Алевтины оказалась не запертой. А и правда, чего ей было опасаться? Афанасий зашел в дом, нарочито громко топая. Хозяйка вышла к нему. И смерила недружелюбным взглядом.
— Чем заслужила такую честь? — уперла она руки в бока.
Вместо ответа на порог шагнул Владимир, продолжая держать за шкирку пойманного черта. Следом вошел Иннокентий и встал от колдуна по левую руку.
Женщина медленно опустилась на пол и поползла к Афанасию. Не успел он опомниться, как она принялась целовать его грязные сапоги.
— Не губите! Не губите, ваше высокоблагородие! Бес попутал! Само вышло!
— Само из Пустоши вышло, да в твою избу запрыгнуло, а? — он пнул Алевтину легонько. — А ну встань и отвечай. Всю правду. Тебе решать — или на кол за ведьмовство, или на каторгу за участие в душегубстве.
— Душегубстве? Ваше высокоблагородие, не губила. Девкам выворотную траву давала, был грех. А чтобы живую душу — да никогда, вот вам истинный крест! — Алевтина принялась истово креститься. — Лекарка я, повитуха. Детишкам на свет божий помогаю выбраться, стариков дохаживаю…
— …чертей вызываешь. А скажи мне, Алевтина, как тебя твой черт не пожрал?
— Так сама отвар пью. Чтобы женская кровь только под новую луну выходила. И Ваську на эти дни на цепь сажаю. Да баловство это, ваше высокоблагородие, один раз и было всего, не ведьмую я! Честная повитуха!
— Ладно, отвечай, раз честная. В сговоре с молодой женой Стрельникова была? М?
Женщина снова припала к его сапогам. Он брезгливо отодвинулся.
— Да как же… не убивала я, Христом Богом… сами они померли, вот крест, сами.
— И от чего же помер старый колдун?
— Так от горячки грудной. Давно ею болел. Лечила я его, бабка мне секрет передала. Не убива-ала… — она завыла.
— Вот что. Давай, рассказывай, как все было, начистоту. Как Стрельников так удачно от горячки помер. А потом подумаем, что с тобой делать.
К поместью Стрельникова подошли уже вчетвером. Увидев их, молодая вдовушка, передав ребенка кормилице, тут же попыталась броситься в ноги. Сговорились они все, что ли?
— Убери ее, — приказал своему черту Афанасий, — а то они мне на сапоге дыру протрут, а сапоги новые почти.
Владимир рывком отдернул девицу от хозяина и остался стоять, крепко держа ее за воротник.
— Ну что… сама покаешься, или дознание проводить будем? Если покаешься да расскажешь все чистосердечно, может, и монастырем отделаешься.
— Да каюсь! Каждый день в церкви поклоны бью, лоб уже расшибла, да разве бы решилась я на такое? Но ведь уморить грозил! Черту на корм отдать и меня, и сыночка. Если не его кровь.
— А ты на что надеялась? Ублюдка принести, и не заметит никто?
— Так ведь мог и его быть. Мог! С Алевтининым отваром сила к нему мужская вернулась, любил он меня, редко, но любил!
— А если любил, зачем с полюбовником спуталась?
— Дура молодая! — запричитала девица. — Не хотела, видит Бог, не хотела я замуж за старика. Да матушка велела, где мне ослушаться? А что он в любви? Потыкал, потыкал, да и захрапел. Я уже и у Алевтины какой покрепче отвар просила, да та только руками разводила. А тут Федор… хоть и конюха нашего сын… но какие у него глаза, как васильки… были… — она зашлась в рыданиях и принялась заламывать руки. И рухнула бы на пол, если бы черт не продолжал крепко ее держать.
