Жандарм в сопровождении часового с винтовкой вывел их из дома и повел через площадь в ресторан при отеле «София». Часовой присел в тени на корточки, прислонившись спиной к стене, а они зашли в небольшой и довольно чистый зал, где их уже ждал «инспектор». Он сделал приглашающий жест и отослал болгарского жандарма.
— Пообедаем вместе, господа? — не то спросил, не то приказал он. И добавил: — Пообедаем и поговорим. Все обсудим, как офицеры, союзники и интеллигентные люди.
Альберт Николаевич сделал знак Издетскому молчать.
— Мы готовы к беседе с минуты нашего незаконного ареста.
— Требовалось время, чтобы проверить ваши документы.
— И дипломатическую почту?
— Совершенно верно. Но все печати целы.
— Мы можем следовать своим маршрутом?
— Ни в коем случае.
— Что хотите вы?
— Однозначно ответить трудно.
— Разрешите, я вам помогу? Вы отдаете все конфискованное... за исключением одного бриллианта — по вашему выбору. Копии с документов, которые вы сняли, естественно, остаются у вас. У нас лишь один вопрос и одна просьба.
— Слушаю, хотя я рассчитывал на оба камушка.
— Будьте милосердны, сударь. Бриллианты принадлежат третьему лицу. И потом... Мы идем на сделку и хотели бы...
— Тут вы не можете ничего хотеть, — «инспектор» сразу посуровел. — Вон сидит человек. Он обязательно подтвердит, что вы давали полицейскому чиновнику взятку за свое освобождение.
— Понятно, — поднял руки Венделовский. — Вопрос снимается. Остается лишь просьба. Нам бы хотелось — это джентльменское соглашение! — чтоб нигде не осталось следов нашего задержания на болгарской границе — ни у них, ни у вас.
— И все за один камушек? Не много ли, господа?! Наш разговор несколько затянулся.
— Отдать оба бриллианта — самоубийство для моего друга, поверьте, господин инспектор.
— Охотно верю. И охотно пошел бы навстречу, если б у вас была какая-то сумма в твердой валюте. Мне ведь тоже делиться придется. И этим болгарам дать за молчание.
— Денег, как вы могли убедиться, у нас, увы, нет!
— Тогда вашему другу придется расстаться с перстеньком, который украшает мизинец его левой руки.
— Снимайте, Станислав Игнатьевич, — тоном, не допускающим возражений, сказал Венделовский.
— А где гарантии, что, как только мы расстанемся, нас снова не арестуют? — спросил Издетский.
— Да, действительно, где: — поддержал его Альберт Николаевич.
— Насколько, мне известно, господа направляются в Софию. Мы поедем вместе, и я гарантирую полную безопасность вашего проезда. Понравились ли вам местного изготовления кебабчичи? — повернулся «инспектор» к Издетскому.
— О чем еще говорит эта мерзкая лягушка? — тот не отвел ненавидящего взгляда.
По быстро скошенным в их сторону глазам Венделовский определил, что француз, может быть, и не француз вовсе. Во всяком случае, он прекрасно понимает по-русски. А по-английски? Альберт Николаевич, успокаивая и одновременно осаживая Издетского, как бы между прочим, произнес пару ничего не значащих фраз по-английски, внимательно следя за реакцией «инспектора». Нет, английского языка тот не понимал. Итак, рядовой оперативный работник Дезьем бюро. Да и то маловероятно. Скорее — мелкий сотрудник спецслужб французских оккупационных властей, нацеленный на врангелевцев и не брезгующий при случае заняться «частным промыслом». Полицейские всех стран, как известно, рады заработать и никогда ничем не брезгуют. На дипкурьеров он вышел случайно. Запугал или купил болгарских таможенников — и все. С таким же успехом он содрал бы куш и с других, найдя повод прицепиться к чему-то, а уж если появилась возможность прицепиться к контрабандным нарушениям — тем более. «Но мой «друг»-то, мой «друг»! Коммерсант: бриллиантами решил торговать, скотина! Непоправимый промах, господин ротмистр! Теперь в нашем спектакле мы наконец-то поменяемся ролями. Задание главнокомандующего — хм! — выполнено: вы у меня в руках, господин жандарм...»
«Инспектор», назвавший себя Симоном Барбатье, не соврал: до Софии они, действительно, ехали вместе, в одном вагоне. И вализа, и багаж были возвращены. Лишь Издетский понес ощутимый убыток, лишившись бриллианта и перстня.
Альберт Николаевич волновался. Поезд опаздывал, а ведь каждый час представлял угрозу для «Баязета», мог стать роковым. Венделовский раздумывал над тем, как он сумеет (должен суметь!) оторваться от Издетского, как доберется до конспиративной квартиры (если она еще не провалена), чтоб не «засветиться», и передаст связной SOS. Продумывал он вариант и на случай полной неудачи в Софии — каналы связи с «Доктором» в Белграде или через Центр. И то и дело вспыхивала мысль: а достоверные ли у него факты, чтобы поднимать шум, не следует ли еще и еще раз перепроверить то, о чем проболтался (и не сказал ли преднамеренно?) Издетский?
Альберт Николаевич часто выходил в коридор покурить. Ротмистр мешал думать, раздражал своими бесконечными вопросами о случившемся и о том, как им следует вести себя по возвращении в Белград и Сремски Карл овцы. Испуг сделал его беспомощным. Во время очередной остановки поезда к Венделовскому подошел француз, спросил светским тоном: