— Господь не допустит гибели России, — сказал Калентьев.
— Не допустит? — с усмешкой посмотрел на него Андрей. Ну будет уж, Калентьев... Или как тебя там — на самом деле?
— О чем ты?
— Бог уже допустил... Рассчитывали, большевиков можно победить? Нет! А Россия, как вы изволили только что выразиться, погибнуть не может. Следовательно, и победить ее нельзя. Невозможно. Нам с вами. И тысячам таких же изгоев. Ибо: там страна. С ними. Не с нами, Калентьев.
— С такими идеями вам и к большевикам отправиться не страшно.
— Нет, Калентьев, страшно. Точно вы выразились — очень страшно. От меня осталось лишь полчеловека. Другую съели господа Корниловы, Деникины, Врангели. А зачем большевикам получеловеки? Обрубки?! Нет, такие, как мы, России не нужны. Наше дело плохо, Калентьев. Как вы, вероятно, убедились, в беженском раю никто не хочет сентиментальничать. Все ножами да зубами работают — только успевай обороняться.
— Оставим эту тему.
— Оставим, — согласился князь. — И мои подозрения тоже.
— Какие подозрения?
— В отношении тебя.
— И в чем ты меня подозревал?
— Какая теперь-то разница?! На тебе по-прежнему русская воинская форма... Считаем, вопрос снят.
— Как будет угодно. Готов ответить на любой твой вопрос.
— Благодарю. Но вопросов не будет... Никаких...
В маленьком номере Калентьева они выпили несколько рюмок водки, закусили, и Андрей, внутренне расслабившись, подобрел и принялся расспрашивать Глеба о его житье-бытье, об армии и знакомых офицерах.
— Но ты-то, ты-то как здесь оказался? — спросил Калентьев.
— Рассказывать сутки, — отмахнулся Белопольский, в который раз подливая себе и понемногу отхлебывая, но не пьянея.
— А ты в двух словах, — настаивал Калентьев.
— Если в двух — изволь. Но выпьем! — Андрей сделал глоток, лицо его перекосилось, в глазах — ярость: — Все было, все! Нанялся я матросом на вонючую фелюгу. Пиратствовали, контрабанду возили. Чуть не угробили меня там. Потом в Варне околачивался — дела искал. Когда от голода стал пухнуть — тоннель строил в горах. Молот, лом, кирка — ты держал когда-нибудь это в руках, Калентьев? Десять часов? Босиком — никакая обувь острых камней не выдерживает... Еще копал землю под виноградники, работал на разгрузке вагонов со «смрадом». Знаешь, что такое «смрад»? Знаешь, конечно... Этим «смрадом» я надышался досыта. Вся жизнь — смрад! — Андрей не пьянел будто, но становился все злее. — Хотя тот «смрад», что я грузил, — другой. Это сухие дубовые листья, пыльные, едкие. Их употребляют при выработке кожи. Дрова пилил в лесу, даже в стачке участвовал там, каково? Штрейкбрехеров привезли — наших с тобой земляков, ясно? Мы им: «Навоз вы! Подлецы!» А они в ответ: «Хамы! Скоты». Кто-то схватился за сук, за ним — другой, третий. Пришельцев обратили в бегство. — Андрей улыбнулся, хохотнул. Смех у него был добрый, незнакомый Калентьеву. — Ну, жандармы, разбирательство. Назвали всех нас большевиками, напавшими на честных людей, и уволили. Теперь я — в артели грузчиков на железнодорожной «гаре», станции. Мостки к вагонам пляшут, плечи, ноги и руки болят, пот слепит, рот и легкие в пыли — не продышаться. Мешки — на плечах, сыпучие грузы — в тачках. И беги! Зато следующий день отдых. Как сегодня.
— Ты очень изменился, Андрей.
— К лучшему или худшему?
— Очень изменился, — повторил Калентьев, уйдя от ответа.
— Видно, потому, что за короткое время я прожил не одну жизнь, Калентьев. И все эти разные жизни остались во мне. И знаешь, хоть трудно, не хочу ничего, кроме своей артели. Пригласи меня господин Кутепов начальником штаба, откажусь. И это не поза — убеждение. В наше время самое лучшее, когда руки-ноги работают, а голова — свободна. Думать не надо, не хочется, да и не о чем.
— А не хотел бы ты вернуться домой?
— Ты имеешь в виду Россию? Oh, non![37] Там у меня нет дома.
— Сейчас многие возвращаются.
— Для меня это невозможно. Не заслужил.
— Je comprends![38] Могу ли я помочь тебе?
— Можешь. Налей еще и выпьем за нас — таких прежних, героических, доверчивых и глупых. Живых и мертвых.
Они чокнулись и выпили. Калентьев, подумав, решился и сказал:
— А ты можешь помочь мне. Вечером. Только не задавай вопросов.
— Для тебя, мой спаситель? Ты столько раз появлялся в моей жизни, в самые нужные моменты, — приказывай! Я готов даже на аттентат.
— Услуга иного свойства. В семь часов вечера я вновь посещу собор, где мы встретились. У меня rendevous с дамой, которую я не могу компрометировать. А в семь десять, скажем, ты подъезжаешь к западной стене на извозчике, с поднятым верхом. Если я наткнусь на мужа и мне придется бежать, мы побежим вместе. Если все пойдет хорошо, в семь двадцать ты уезжаешь. Договорились?
— Договорились, — согласился. Белопольский. — Давненько не участвовал я в любовных играх. Только учти: пистолета у меня нет, отстреливаться нечем.
— Надеюсь, до стрельбы не дойдет, — беспечно сказал Калентьев.