Дни были тихие, покойные и однообразные. Вечера — тоскливые, наполненные воспоминаниями о детстве и юности, о семье. Кэт страдала бессонницей, вероятно, потому, что мало двигалась. И засыпала, измучившись и извертевшись, за полночь. И долго приходил к ней один и тот же сон... Будто подводит ее к аналою дед. Она — невеста в белом платье с фатой и белыми цветами в волосах. А рядом — ее дядя-жених, с маленькой головкой, в мундире, при всех орденах. Священник, трижды перекрестив их, вкладывает им в руки зажженные свечи. «Миром господу помолимся... О мире всего мира... О рабе божием Святославе и рабе божией Ксении... А еще спожити им добре в единомыслии... Господь бог дарует им брак честен и ложе неоскверненное...» — звучит в притихшем храме голос. «Венчается раба божия Ксения рабу божию Святославу!..» — «Нет! — кричит Ксения. — Не Святослав он, не Святослав! Помилуйте!» — и просыпается от ужаса, сдавившего ей горло. И снова мучается, вертится с боку на бок на измятых простынях. И в который раз твердит заговор от тоски, которому еще в крымские времена научила ее кормилица Арина: «На море на кияне, на острове Буяне, на полой поляне, под дубом мокрецким сидит раба божия Ксения, тоскуя, кручинится в тоске неведомой и в грусти недознаемой. в кручине недосказанной. Идут восемь старцев незваных-непрошеных. «Гой ты еси, раба божия Ксения, ты что-почто сидишь с утра до вечера кручинная?» И рече раба божия Ксения восьми старцам: «Нашла беда среди околицы, залетела во ретиво сердце, щемит, болит головушка, не мил свет ясный, постыла вся родушка». Начали ломать тоску восемь старцев грозным-грозно, бросать тоску за околицу. Кидмя кидалась тоска, от востока до запада, от реки до моря, от дороги до перепутья, от села до погоста. Нигде тоску не приняли, нигде тоску не укрыли. Заговариваю я рабу божию Ксению от наносной тоски по сей день, по сей час, по сию минуту, и слово мое никто не превозможет ни воздухом, ни духом». Так мучается до рассвета и забудется лишь на несколько часов — пока разбудит ее стуком Джованна. Встанет к завтраку с тяжелой головной болью, и белый свет ей не мил.
Вскоре навестил Ксению дядя. Привез бутылку шампанского, множество вкусных вещей и маленьких подарков. Случилось так — неизвестно и почему, — что Ксения до сих пор не призналась Перлофу в своем излечении. Настораживало ее, удерживало что-то. Казалось, так проще, привыкла она к грифельной дощечке и карандашику... Дядя был в хорошем настроении. Говорил о будущем, о розысках ее родных.
Вторично фон Перлоф появился в пансионате в середине марта. Его сопровождал русский доктор, привезенный из Белграда. Дядя был необыкновенно мрачен. Казалось, его не обрадовали и оптимистические прогнозы, высказанные врачом. А тот, осмотрев Кэт, повел на берег моря, где усадил ее на перевернутую лодку и убежденно заговорил. Но не о болезни, а о ее молодости, о красоте, что разлита здесь, на Адриатике, которую не в силах были уничтожить ни время, ни солнце, ни море и ветра, ни толпы завоевателей — римляне, византийцы, сарацины. Дождь стих. Тучи над морем разошлись, и они увидели огромный багровый солнечный диск, который, сплющиваясь, уходил за горизонт. «Как зовут вас?» — написала Ксения на грифельной дощечке, решившись скрыть пока свое выздоровление от доктора, в котором ей предстояло еще разобраться.
— Закудрин, — представился он. — Сергей Сергеевич, — и поклонился. — Ваш дядя, как кажется, человек не очень добрый, но бесконечно хорошо к вам относящийся, просил меня излечить вас. Так придется потерпеть мое общество, дорогая Анастасия Мартыновна. Гиппократ, Гален, Боткин говорили: «Надо лечить не болезнь, а больного».
«Как?» — написала Кэт.
— Психотерапия плюс фармакология, — улыбнувшись заговорщически, сказал доктор. — В борьбе с недугом я — лишь советник, эксперт, учитель, если вы доверитесь мне. Мутизм — неорганический паралич голосовых связок. Расстройство невротическое. Вы справитесь. — В спокойных внимательных глазах под густыми пушистыми бровями, мягкой улыбке, в высоком мудром лбе и большой голове доктора было что-то притягательное, доброе.
«Вы не гипнотизер?» — написала Ксения.
— Я не исключаю и гипноза. Но главное — фармакотерапия. Хорош бром с кофеином, валериана с ландышем, китайский лимонник, алоэ. Вы плохо спите? Займемся и дыхательной гимнастикой. Скажите, пожалуйста, «о-о», — внезапно попросил он.
— О-о, — не задумываясь, произнесла она, забыв о своей игре.
— Так я и знал. — Закудрин усмехнулся. — Зачем вам этот обман?
Ксения, покраснев, подавленно молчала.
— Только, пожалуйста, правду. А не угодно — молчите. Я не выношу лжи. Всеобщая ложь вокруг. Это невозможно.
— Я объясню... Вы поймете. У меня нет злой цели!
— Я должен уехать. Что делать мне тут? Лечить несуществующую болезнь? Это не в моих правилах.
— Не говорите дяде, умоляю. Ну, до следующего его приезда
— Но были ли вы вообще больны? Или тут все комедия?
— Я доверяю вам. Я все расскажу. Завтра же, как только дядя уедет. Прошу вас.
— Хорошо. Я — слабый человек, и вы меня уговорили.