— Ну-с, Далин, — Климович, не скрывая раздражения, ритмично постукивал карандашами, зажатыми в кулаке, по столу. — Теперь-то вы можете твердо сказать: они ушли! Ускользнули между пальцами. Провели нас, как детей! Может быть, это призраки? Ничего подобного! Они — такие же, как мы с вами, люди. И более того, они, как и мы, русские! Психологию русского человека вы уж должны были знать: столько лет в охранке... Что? Вы не знали, на кого они работают? Да, это смягчает вашу вину. В очень малой степени, увы... И я не знал. Но на кого могут сегодня работать русские? На всех! И на большевиков — откуда ни возьмись, у них возникла сильная разведка и контрразведка, в этом мы могли убедиться и в Петрограде, и в Москве, и воюя против них в Крыму. И в Константинополе, черт возьми! Вечером мне удалось по телефону связаться с вашим другом, Далин. Перлоф заверил меня, что ни капитан Калентьев из кутеповского штаба, ни эта медицинская сестра Андрианова, ни этот рыжий «немец» никакого отношения к его «Внутренней линии» не имеют... Положим, Калентьев оказывал ему услуги. И не раз! Он был подсажен к Кутепову с ведома самого Врангеля. Короче, сведения Перлофа равны нулю, но я сегодня ему поверил. У нас нет фотографий этой святой троицы?
— Только девицы, ваше превосходительство.
— Калентьева, если нам повезет, найдем у кутеповцев.
— У нас есть словесные портреты для внешнего наблюдения.
— Хорошо. Передайте Дузику. Я обратился за помощью к софийскому градоначальнику Станчо Трифонову. Дузик отвезёт их ему. Хотя я уверен: эти трое еще ночью покинули Софию. Может быть, удастся их перехватить где-нибудь на границах, хотя это маловероятно. Мне очень не хочется, но придется обращаться за помощью и к начальнику жандармерии полковнику Мустанову. Они все тут полковники — наваждение какое-то, Далин. Мустанов особый — он терпеть не может нас. Так что считайте, сражение — вероятней всего! — мы проиграли, Далин... Пошлите ко мне этого идиота Дузика. А впрочем, черт с ним! Пусть отправляется в градоначальство, к Трифонову, — что с него возьмешь! Работать не с кем, Далин. Вот такая, сударь, ситуация... Помню, хорошо сказал как-то покойный генерал Корнилов: «Надо солдата как можно чаще заставлять чистить казарму. Иначе власть захлебнется в собственных нечистотах». Очень верно! Но у нас и солдат не осталось, Далин. Довоевались! Красным повезло еще и потому, что у меня есть дела поважнее — Генуя. Решено любым способом ликвидировать руководство большевистской делегации. Где угодно и как угодно. Конференция в Генуе — наша братская могила, Далин. Вы это понимаете? Понимаете? Ну, спасибо. Так что готовьтесь, Далин. Надо бороться, надо сопротивляться хотя бы...
Глава двадцать вторая. ЮГОСЛАВИЯ. ВИЛЛА «ЭКСЕЛЬСИОР» БЛИЗ ДУБРОВНИКА
1
Фон Перлоф привез Кэт — согласно документам Анастасию Мартыновну Мещерскую, больную нервным расстройством, — на Адриатику еще в конце января. Пансионат «Эксельсиор», куда он устроил ее, находился в полутора верстах от Дубровника, на берегу моря. Небольшая затейливой архитектуры вилла прилепилась к скале, как ласточкино гнездо: комнат пятнадцать, не больше, внизу холл и столовая, на втором и третьем этажах — жилые помещения. За забором петляла по берегу неширокая, покрытая утрамбованной щебенкой дорога. При сильном ветре и волнении на море брызги и пена взлетали на трехметровую высоту и захлестывали дорогу. Пансионат напоминал Кэт их крымскую виллу «Бельведер» и одновременно — константинопольский пансионат Трубецкой и Чавчавадзе. Комнатка Кэт находилась на последнем этаже — угловая, так что, сидя на балконе, закутавшись в плед, она видела и морскую даль, и дорогу к Дубровнику, скрывающуюся за скалой, которая нависала над изрезанной береговой линией.
Кэт приехала в курортное межсезонье. По утрам над водой стоял густой холодный туман. Незаметно он превращался в дождливую пелену. К вечеру моросящий дождь усиливался. Он шумел в кронах вечнозеленых деревьев, барабанил по крыше, напористыми струями низвергался из водосточных труб, издавал монотонные шипящие звуки на ступеньках и каменных плитах тротуара. Пляжи пустовали. Перевернутые, глянцевито блестевшие просмоленными днищами лодки напоминали морских котиков, выползших на сушу. Серое море и серый берег сливались, казались одним целым. Безлюдно было вокруг. Бёзлюдно, уныло, сумрачно. Будто на дне глубокого озера. Все виделось через дождливый занавес — нечетко, расплывчато. Более половины комнат пустовало. Кэт не сразу узнала об этом: она не ходила в столовую, еду ей приносила разбитная итальянка неопределенного возраста, которая с одинаково веселым рвением исполняла сразу несколько должностей — убирала комнаты, стирала белье, ездила на шарабане в окрестные села за вином, хлебом, мясом и сыром. Итальянка сочувствовала «русской девушке-аристократке, которая перенесла немало горя». Она обладала живым умом и добрым сердцем. Звали ее Джованна. Они объяснялись знаками...