— А у тебя тут... мило, — сказал он почему-то шутливым тоном. — Прости, не сразу приехал. Все дела, политика, страсти, тайная война.
— Нет ли у тебя известий о наших?
— Только о твоем деде. Представь, он остался в России по своей воле и теперь даже в фаворе. Сотрудничает с большевиками.
— Бог ему судья, отец.
— В конце концов — да. Я пытался образумить его. Через газету, разумеется. Тщетно! Представь, он прислал мне ответ, где обвинил в антипатриотизме, службе врагам отчизны!
— Для тебя он политический противник, а для меня дед, и я люблю его. И с удовольствием была бы с ним! — Внезапная мысль потрясла ее: отец ведь не заметил даже, что она говорит! — Между прочим, я выздоровела, как видишь!
Отец посмотрел удивленно, вспомнив о немоте Ксении, — о ней ему рассказал Перлоф — родственник, которого он всегда терпеть не мог. Князь смешался, но, чтобы скрыть смущение и обрести себя, поцеловал дочь, пробормотав что-то вроде: «Как же, как же, очень рад, слава богу! Мне говорили», — и стал раскуривать потухшую сигару. Затянувшись, он сказал со вздохом:
— А о братьях твоих ничего не известно. Словно в воду канули. В смерть обоих не верю. И в пленение. Поиски не прекращаю, надеюсь. Андрей, по всей вероятности, завербовался в Иностранный легион. А куда девался Виктор — ума не приложу. В списках армии, во всяком случае, не значится.
— Такая была семья... большая, — горько вырвалось у Ксении.
— Да-а... Но какое счастье, что я нашел тебя! И мы вместе — подумать только! И никогда не расстанемся. Теперь уж — никогда!
— А Арина? С ней что?
— Осталась в Крыму. Исчезла! Убежала, одним словом!
— Уж не обидел ли ты ее?
— Кто это и когда обижал у нас в доме эту холопку?! — воскликнул князь и тут же, уловив возмущение во взгляде дочери и поняв, что несколько переиграл, добавил: — Вероятно, осталась с сыном. Представляешь, Иван жив. И более того — активный большевик, чекист! Однажды я встретил его на рю Пера — это уже наша вторая нежданная встреча, — но он не признался. Кошмар какой-то! Говорили, чекисты были причастны к потоплению яхты Врангеля!
— Ах, папа, какое мне дело до Врангеля?!
— То есть? — поразился Белопольский. — Главнокомандующий...
— И слушать не хочу! — не сдержалась Ксения. — Мы столько не виделись, а ты... Ты даже не спрашиваешь, как я выжила.
— Я не хотел тебя травмировать, поверь. Воскрешать тяжкие воспоминания. Я со всей душой!.. Расскажи. Я весь внимание.
— Нет, — твердо сказала Ксения. — Действительно, зачем? У меня все прекрасно.
— Слава богу.
— Оставь, пожалуйста, бога! И говори лучше о себе.
— Хорошо, хорошо! — словно защищаясь, воздел руки Николай Вадимович. — Я в Париже. И у дел. Тоже прошел все круги эмигрантского ада, можешь не сомневаться. Приближен к особе великого князя Николая Николаевича, которого считаю единственным, я подчеркиваю, единственным претендентом на престол Российской империи.
Ксения молча смотрела на отца. В ее глазах стыло удивление.
— Наши первейшие враги — «Кирилловцы»! Сторонники князя Кирилла — этого «демократа» и самозванца! — и тупоголовых немцев. Они пытаются узурпировать права наследия. Хотят чуть ли не силой захватить престол.
— Какой престол? — гневно воскликнула Ксения. — Так ты опять за монархию?
— Да, да! Я — монархист! И непримиримый! — с жаром воскликнул князь. — Сама жизнь увела меня от заблуждений молодости, вредных теорий; внушенных мне масонами, погубившими страну. Россия была сильнейшей державой мира. Накануне войны она имела боеспособную армию, развернутую для сражений, хорошо вооруженную. У нас были винтовки и пушки получше австрийских, дредноуты на Балтике и Черном море, не уступавшие германским. Мы бдительно смотрели на запад и проморгали брожение у себя в тылах. Масоны расшатали империю! Они породили думцев и прочую плесень — социал-демократов, эсеров, большевиков! Всех этих керенских, черновых, чхеидзе, савинковых! Допустили приезд, в Россию Ленина. И — подумать только! — сами отдали в руки врагов, предали царскую семью! И дискутировали в то время, когда каждый взяв винтовку, должен был становиться в цель и идти спасать помазанника божия!.. Помолчи! — воскликнул он резко и тут же поморщился, сознав свою бестактность. — Дай, Ксюшенька, закончить...
— Но Николай Романов... Ты, сколько я помню, всегда говорил...