Выпроводив отца, Ксения принялась искать Закудрина. Ни в «Эксельсиоре», ни на море его не было. Ничего не могли сказать ей и знакомые, и слуги в пансионате, и всезнающая Джованна. Огорченная Ксения вернулась и долго сидела на балконе, на жаре, наблюдая за дорогой. Не возвращался почему-то и отец. Она зашла к себе и, омыв лицо холодной водой, прилегла. И тотчас задремала в тихой прохладе. Боковое солнце не пробивалось сквозь густые виноградные листья старых лоз и вьюнков, поднятых на стену, и поэтому свет в комнате казался зеленоватым, успокаивающим. Ксения заснула. Разбудил ее настойчивый стук в дверь. Джованна принесла ужин. Нежно поцеловав Ксению в плечо, она вытащила из-за черного бархатного корсажа и подала ей письмо. Рассмеялась — точно кучку медяков на пол бросила — и исчезла. Ксения вскрыла конверт. Письмо было от доктора.
Доктор исчез из ее жизни. Так же внезапно и непонятно, как и появился…
Ночь Ксения провела без сна, раздумывая над случившимся, над приездом отца, готовившего ей такую серьезную перемену в жизни. Странно, его отсутствие ничуть не волновало ее. Отец удивил ее переменой взглядов, «возвращением к самому себе», как он подчеркивал. Родственные чувства так и не родились у него. Ксения думала о нем как-то спокойно, машинально (только что был — и нет, исчез), без намека на благодарность, на дочерние чувства. Дядя занял в ее жизни гораздо большее место. Ехать с отцом в Париж? Пусть он заботится о ней, кормит и одевает, думает за нее обо всем. С него не убудет, неплохо он устроился. Она устала, ей невмоготу заботиться о себе. Сколько можно сидеть в Дубровнике? И разве может она противиться родительской воле? Она не нужна никому. И ей никто не нужен. С этими мыслями Ксения под утро задремала.
Утро было обычное: солнечное, теплое, похожее на все ее утра на Адриатике. И мерцающие золото-зеленые солнечные зайчики на потолке, и дробный цокот копыт ослика на мостовой, и гортанные громкие голоса внизу, и мурлыканье Джованиы.
Отец появился в полдень — сияющий, отдохнувший, источающий залах тонких французских духов. Видя, что Ксения не интересуется столь странным и длительным его исчезновением, он не стал ничего объяснять, а как о деле решенном заговорил об их отъезде, стал расписывать достоинства «вечного города», всемирной колыбели культуры и искусства, прельщал учебой и развлечениями, возможностью составить хорошую партию, удачно выйти замуж за какого-нибудь заокеанского миллионера, которые, как известно, особенно ценят русских девушек из старых дворянских родов.
Ксения слушала его с отчужденно-непроницаемым лицом, и Николай Вадимович, уже теряя терпение и подумывая над последними аргументами (не тащить же ее на поводке, силой), начал рассуждать о цвете русского общества, оказавшегося в Париже.
— У нас совершенно иная обстановка, поверь. — возбужденно говорил он. — Это не берлинские, не балканские берлоги, где вчерашние генералы, не отвыкшие еще применять оружие при всяком поводе, рвут друг другу глотки за власть. В Париже — цвет русской эмиграции, слава ее культуры и искусства — писатели, художники, актеры императорских театров. Они определяют эмигрантский «климат». Наша интеллектуальная элита живет своей жизнью: концерты, лекции, благотворительные собрания, клубные встречи, полемика. Парижская эмиграция — хранитель русской государственности, традиций и обычаев в ненастье нашем.
— Ты меня почти уговорил, — спокойно прервала отца Ксения. — Но постой, постой! — повысила она голос видя, что тот хочет перебить ее. — У меня есть вопросы. Внезапно исчез мой доктор. Тебе известно что-либо? Когда ты видел его в последний раз, вы говорили?
— A-а! Этот милый эскулап-альтруист! — вздохнул князь. — Вчера мы имели беседу, весьма откровенную, но краткую, впрочем. — Белопольский уже думал о встрече со вчерашней женщиной, которая будет ждать его в том же ресторане.
— Ну, и? О чем же?
— Да так, ни о чем...
— Но дядя... надо ведь сообщить.
— О, опять голубой мундир! Темная лошадка. Я телеграфировал ему.