Про нее словно забыли. Сколько она просидела так на полу, подтянув колени к подбородку, испытывая все растущую жажду, которая становилась уже невыносимой? Кэт заставила себя подняться и, вытянув руки, двинулась в темноту. И тут же наткнулась на теплую стену и, не отпуская ее, делая короткие шаги, пошла вдоль нее и вскоре остановилась, упершись в угол. Кирпич здесь оказался выкрошившимся и, как ощутила Кэт, слегка влажным. Принявшись медленно ощупывать его, она обнаружила, что сверху, за старой кладкой, по-видимому, сочится откуда-то влага. Неужели подвал, куда ее загнали, был столь глубок? И ее решили похоронить заживо, зная, что она не сможет закричать, позвать на помощь?.. Вдруг луч яркого света ударил в лицо Кэт, и она поднялась, стараясь разглядеть человека, державшего фонарь.
— Извольте... э... следовать за мной, — сказал вошедший, и по знакомому «э-э» Кэт узнала своего тюремщика.
Издетский вывел Кэт из подвала. Они сели в коляску, и он повез ее куда-то. Ехали, впрочем, недолго, минут пятнадцать, не более. Издетский молчал. Из переулка они выбрались на довольно широкую улицу.
Извозчик остановился возле гостиницы. Издетский, взяв Кэт под руку, повел ее внутрь — мимо конторки портье по лестнице, крытой истертой ковровой дорожкой, по узкому, кидающемуся налево и направо коридору, к двери под номером 21. Здесь, потоптавшись, Издетский хмыкнул, произнес свое обычное «э-э» и постучал.
— Прошу! — раздался повелительный голос.
Издетский подтолкнул Кэт. Она увидела стоящего у окна очень высокого человека, показавшегося ей необычайно худым, с маленькой змеиной головкой, с редеющими набриолиненными волосами, зачесанными на пробор. Долговязый обернулся и, сделав предостерегающий жест, шагнул навстречу Кэт.
— Боже! — сказал он. — Вылитая мать!.. Какое порзаительное сходство! — Он приблизился, раскинув руки, но не обнял Кэт, заметив, в каком она виде, и лишь спросил быстро и обеспокоенно: — Что с вами, девочка?
Губы ее шевельнулись...
— Воды, ротмистр! Живо!.. Кресло! Ну!
Издетский с трудом поволок было кресло, но бросил, кинулся за графином и стаканом: он взволновался, увидев генерала в столь необычном состоянии, и, уже понимая, что перегнул с девчонкой, совсем испугался последствий: людей, впавших в немилость начальников, редко просто отстраняют от дел и оставляют в живых.
— Давайте! — приказал генерал, выхватывая у него стакан. — Поддержите голову, наконец. Болван!
Мешая друг другу, они напоили Кэт. Перлоф, подавив брезгливость, ободряюще улыбаясь, гладил ее по волосам, участливо приговаривал, что все будет хорошо, испытания остались позади, все устроится, потому что он рядом и позаботится о ней.
— Я твой дядя, дядя, бедная моя девочка, — заговорил фон Перлоф. — Я — кузен твоей матери, мир ее праху. Ты в безопасности, в полной безопасности. Все осталось позади. Тебе надо отдохнуть, прийти в себя... Ротмистр! — вспомнил он про Издетского. — Какого черта? Да помогите же! Надо уложить ее.
Издетский проворно, в один прыжок оказался возле кресла. Осторожно держа под локоть, стал помогать Кэт подняться. Он бормотал что-то в свое оправдание, но Кэт не разбирала, что он говорит, слышала лишь ненавистное «э-э» и видела рядом мерзкое лицо — узкие губы, дергающуюся щеку, желваки на скулах, коротко стриженный седоватый ежик. Собрав всю силу, Кэт хлестко ударила его по лицу — правой, затем левой рукой...
На следующий день дядя принес Ксении сафьяновый блокнот, который при помощи специального зажима на черном шелковом шнурке укреплялся на поясе. И, как обычно, поинтересовался, не нуждается ли она в чем-нибудь. Ксения написала, что ей ничего не нужно, а потом спросила: не знает ли дядя о судьбе ее братьев, отца и деда? Фон Перлоф скорбно покачал головой. Он не стал говорить о Викторе и обо всем, что узнал от Издетского: зачем волновать девочку, ее брат исчез и следы его затерялись...
Ксения с благодарностью принимала помощь дяди, понимала, что обязана ему жизнью, но не могла никак избавиться от своей настороженности, непреодолимого недоверия — непонятно к чему. Ее нежный дядя точно холод излучал, а его внимательные, немигающие глаза скрывали, казалось, нечто страшное — чью-то тайну, преступление, убийство, быть может... Ксения ужасно уставала после его визитов еще и оттого, что вынуждена была скрывать свои ощущения. Ее не покидала мысль, что она для чего-то нужна дяде. Да и дядя ли он ей?
Прошло два месяца. Цчера Перлоф сообщил Ксении, что придет с известным профессором-психологом, просил подготовиться к визиту. Ксения ждала их с нетерпением, не могла найти себе места, словно этот профессор собирался уличить ее в симуляции или проделать с ней страшные эксперименты.