Прошел союзнический патруль, цокая подкованными башмаками и громко разговаривая. Затем, качаясь и ругаясь, появился на перекрестке французский матрос. Следующим оказался мальчик, который вез на осле пустые бидоны. Потом прохожие исчезли. Голоса проституток смолкли. Похоже, она действительно осталась одна на перекрестке. И тут, неслышно приблизившись, кто-то внезапно крепко схватил ее за руку. Кэт услышала зловонное дыхание — смесь винного перегара, чеснока и крепкого одеколона — и требовательный голос:
— Ты свободна, курочка? — Человек был высок. Он спросил по-французски. Лица его Кэт не увидела и испугалась. Показалось, лицо изуродованное. — . Возьми меня под руку. — Железными пальцами он ухватил ее за плечо. — Я заплачу, ты не пожалеешь, если будешь ласкова.
Повинуясь его твердой направляющей руке, Кэт двинулась полутемной улицей. «Кто он? — думала она с возрастающим беспокойством. — Почему я пошла? Куда он ведет меня? Почему молчит?» Мучаясь тягостными предчувствиями, она остановилась.
— Идем, идем! — сказал он и захохотал. — Тут недалеко. Извозчик не потребуется. — Вторая его рука быстро и бесцеремонно пробежала по ее лицу, груди, спине, бедру. — А ты еще крепенькая!
Кэт, противясь, снова остановилась.
— Нет уж! — его пальцы еще крепче вцепились ей в локоть. — Договорились, идем! Может, ты не вполне здорова?.. Ха! ха! ха!.. Ты нездорова!.. Так и я не вполне. Мы поладим, моя курочка, не беспокойся. Что ты рвешься? Хочешь бежать? Тебе это не удастся, курва!.. Не следует обижать меня, милая, не следует...
Они подошли к перекрестку. Желтый свет фонаря упал на лицо ее спутника, и Кэт, подняв глаза, содрогнулась: словно компрачикосы изувечили его — лицо спутника походило на страшную маску. Вздувшиеся рубцы стягивали желтую мертвую кожу. Слюдяно блеснули бельмами глаза. Вздернутая шрамом верхняя губа открывала беззубый черный провал рта. Казалось, человек улыбается. Но человеком ли был он — упырь, вурдалак, химера!.. Закричав, Кэт рванулась и, почувствовав свободу, бросилась со всех ног прочь. Она бежала по одной улице, потом по другой — все вниз, вниз, выворачивая ноги на неровной булыжной мостовой, падая и вскакивая, не чувствуя ни боли, ни усталости, ей все слышался топот башмаков за спиной, — пока не упала на что-то мягкое и не провалилась в мгновенно охвативший ее сон.
Рассвет застал Кэт в сарае. Сквозь щели в стене косыми лучами пробивалось солнце. Кэт лежала на охапке невысохшей еще травы — это она пахла одуряюще и ласково: нагретым лугом, водорослями, свежим морским ветром. Рядом стоял ослик, понуро опустив большую голову и глядя на непрошеную гостью с тревожной печалью. Кэт осторожно приподнялась на локте и осмотрелась. В сарае никого не было.
— Ослик, милый ос... — сказала Кэт и замолчала: она говорила! Она снова могла произносить слова. Она могла! — Ослик, ослик! — потрясенно воскликнула она громче. — Боже праведный, я здорова. Благодарю тебя, боже, благодарю! — Кэт встала на колени и начала молиться.
Встав, очистившись и кое-как приведя себя в порядок, Кэт выбралась на улицу, плоско, без теней, высвеченную солнцем. Представила, как странно выглядит она в ранний час, в порванном и запачканном платье, и сразу же приняла три решения: взять извозчика, возвратиться в пансионат и никому (пока!) не признаваться в своем чудесном излечении. Никому, даже дяде.
А в обед краснощекий молодой человек с перевязанной головой, как ни в чем не бывало, прислуживал ей за столом. На лице его стыло вежливо-предупредительное выражение. Однако Кэт чувствовала: он и теперь ей страшен, он не забудет.
В ЦЕНТР ИЗ БЕЛГРАДА ОТ «0135»