— Ну прекрасно! — Фон Перлоф надел пенсне, лицо его приняло замкнутое, хорошо знакомое Калентьеву выражение: — Вернемся к делам. Скоро начнется переброска армейского корпуса, и мы должны к ней подготовиться: задания, каналы связи, шифры.
— Слушаю вас, — сказал Калентьев, думая о том, чтобы сейчас, не дай бог, не появился Белопольский...
Фон Перлоф застрял в Галлиполи. «Попал под нескончаемые праздники», — доносил он главнокомандующему. В немалой степени задержке способствовал и Кутепов. Командир армейского корпуса всячески демонстрировал свое дружеское расположение, словно жалел о первом холодном приеме. Перлоф понимал — Кутепов удерживал его для того, чтобы проверить все контакты, перевербовать его и получить информацию о действиях Врангеля. Фон Перлоф был настороже, хотя ни от каких приглашений не отказывался, давал ни к чему не обязывающие обещания «Кутеп-паше» — и во время конфиденциальных бесед, и во время шумных застолий, где самым трезвым всегда оказывался командир корпуса.
2
Первое торжество проходило 12 июля — по случаю производства юнкеров в офицеры. На 16-е было назначено освящение памятника русским воинам.
Идея создания галлиполийского символа родилась в окружении Кутепова и пришлась ему весьма по вкусу «как демонстрация веры армии в ее неколебимые идеалы». Был объявлен конкурс на создание памятника (первая премия — пять лир, вторая — три). Победил подпоручик технического полка Акатьев. Ему же, во главе специальной команды из 35 человек, поручили строительство. Девятого мая памятник был заложен на вершине одного из холмов. Приказом объявлялось: каждый обязан возложить на братскую могилу камень весом не менее десяти килограммов. За несколько дней на холм было привезено двадцать четыре тысячи камней. И вот — 16 июля. Выстроены войска. Замерли трубачи и оркестры. Памятник напоминал шапку Мономаха, увенчанную мраморным крестом. Спереди — российский герб с двуглавым орлом, под ним — мраморная доска с текстом на русском, французском, турецком и греческом языках. «Первый корпус русской армии своим братьям-воинам, в борьбе за честь родины нашедшим вечный покой на чужбине в 1920 — 1921 годах и в 1845 — 1855 годах и памяти своих предков-запорожцев, умерших в турецком плену».
Воинские торжества Кутепов умел устраивать: богослужение, парад, депутации с венками из колючей проволоки и обрезков жести («Терновый венок — отличная деталь, подчеркивающая трагизм положения и мученичество русского воинства»), торжественная передача командующим коменданту Галлиполи акта, который давал городу право охраны русской святыни.
С речью выступил корпусной священник Миляновский — седой, с благообразным лицом, с глазами, полными слез, — заговорил, точно запел;
— Вы, воины-христолюбцы, дайте братский поцелуй умершим соратникам вашим! Вы, дети, помните... здесь заложены корни будущей молодой России...
Фон Перлоф следил за Кутеповым, стоящим рядом. Лицо командира корпуса светилось. Он не скрывал счастливой улыбки. Кутепов упивался зрелищем: он его создавал, он им командовал. «Боже правый, как мало нужно этому солдафону, чтоб он чувствовал себя вождем! — подумал Христиан Иванович. — Врангель может держать его за фельдфебеля. Кутепов совсем не страшен политику, ему лишь бы поиграть оловянными солдатиками».
— Вы — крепкие! Вы — сильные! Вы — мудрые! — продолжал выкрикивать как заклинания отец Миляновский дрожащим от старческих усилий голосом. — Вы сделаете так, чтобы этот клочок земли стал русским, чтобы здесь со временем красовалась надпись: земля государства Российского — и реял бы наш русский флаг!
«Ну и ну! — забеспокоился фон Перлоф. — И эти речи звучат на берегах Босфора и Дарданелл! Вот «обрадуются» союзники! Ведь он говорит словами Милюкова?! Черт бы побрал этого Кутепова со всеми его идеями!» Почувствовав чей-то пристальный взгляд, Христиан Иванович оглянулся. Сзади стоял Шаброль. Как некстати, однако. А он, Перлоф, в генеральской форме. Тогда, в «Жокей-клубе», за преферансом, он представился фон Граасом. Правда, с тех пор много воды утекло. Как ему стало известно, и у м’сье Шаброля есть основания опасаться, чтобы кто-либо не стал проверять его фамилию. Перлоф, отступив, придвинулся к французу.
— Рад видеть, — тихо сказал он. — Какими судьбами?
— Вы хотите добавить — в ваших краях? Я имею в виду иное, м’сье фон Граас. Вашу форму. Помнится, я был недалек от истины, когда говорил о немцах на русской военной службе.
— Считайте, я пойман на месте преступления. И прошу о снисхождении: виноват, люблю аристократические клубы, как вы коммерцию, вероятно. Но откровенность за откровенность. Что привело вас сюда?
— Коммерция, дорогой фон Граас, коммерция! За несколько сот лир приходится лезть и в пасть к дьяволу.