— Александр Павлович озабочен. Основная его задача — сдержать генерала Туркула, претендующего на особую роль в командовании корпусом. Туркул беспринципен. Он атакует Кутепова слева. В его палатке вечерами собираются дроздовцы. Перехвачено письмо в Париж к лидерам республиканских кругов. Смысл прост, как дважды два: довольно монархий, даешь республику! Имела место и открытая демонстрация. Перед палаткой командира Дроздовского полка на лагерной линейке у двуглавого орла на клумбе была снята корона. Кутепов пришел в ярость. Туркул принес публичное извинение. Кутепов обнял его, но...
— Понятно, — перебил фон Перлоф. — Развитие этих отношений перспективно для нас. Туркул свяжет руки Кутепову. Надо узнать, кто за кем стоит и из каких источников они кормятся. Особо — этот Туркул.
— Пока он кормится за счет своей популярности.
— Поверьте: времена батьки Махно прошли. Главнокомандующий поддержит Туркула и его офицерский кружок. А как происходит депортация с точки зрения Александра Павловича?
— Он понял, что не в силах удержать желающих. Издаются новые приказы. Воинские чины, перешедшие в трехдневный срок в беженцы, изолируются в специальном лагере. Они обязаны до отъезда неукоснительно соблюдать требования воинской дисциплины. В случае ее подрыва «свободные граждане» будут преданы суду за дезертирство с захватом казенного имущества. Военно-полевой суд уже рассмотрел несколько подобных дел. О случаях расстрелов за разложение частей я сообщил. Как и о случае самовольного отъезда в Болгарию тысячи человек, инспирированном французами. Да, девятьсот пятьдесят солдат, пятьдесят офицеров. Врангель крайне расстроен. Учтите, в Галлиполи отправлен приказ — в связи с начинающейся передислокацией частей это особенно важно — командирам эшелонов под их личную ответственность вменяется в обязанность не принимать на посадку беженцев, а если таковые и будут посажены французами — докладывать о них немедля русским представителям в пункте высадки. И все же мы, капитан, опоздали. Опоздали! Из Софии получена телеграмма, имеющая отношение к той тысяче, что поплыла в Болгарию. Нам сообщают: допущение в страну элементов, за которых главное командование не способно поручиться, нежелательно, ибо может заставить болгар взять обратно с таким трудом полученное согласие принять наши контингенты. Что ж. Темнеет. Пойдем, пожалуй. У нас еще долгий разговор, а тут это... грязное кладбище. — Перлоф брезгливо поморщился.
— Заранее прошу прощения за свою берлогу, — сказал Калентьев.
Они спустились с холма и вышли на берег. Багровое огромное солнце скрывалось за кромку моря. Скрипел под ногами влажный песок.
— Что в общественной жизни? Есть ли настораживающие моменты?
Калентьев ответил меланхолически:
— Храмов — семь, всевозможных союзов, рукописных листков, газеток и журналов — раз в десять больше. Наиболее представительный — «Союз кавалеров ордена святого Георгия Победоносца», включающий триста восемьдесят пять членов, и медицинское общество из ста восемнадцати членов; самые малочисленные — кружок шахматистов и любителей фотографирования. Местный юмор получает развитие в журнале с веселым наименованием «Эшафот». Театр репетирует Арцыбашева. Кутеповский официоз, газетка «Огни», названа офицерами — прошу прошения, господин генерал, — «Паршивкой». Недавно был показательный, театрализованный суд над Максимом Горьким за измену русской культуре. Дважды выступала с концертами Плевицкая. Ее солирование в баре Корниловского полка вызвало бурю восторга.
— Устали? — спросил вдруг участливо фон Перлоф. — Хотите, отправим вас в Болгарию первым транспортом?
— Никак нет! — Калентьев внутренне подобрался, поняв, что генерал, проверяя его, лишь кидает ему приманку. — Я готов и дальше выполнять порученное мне.
— Вы будете поощрены по службе, капитан. Я думал про облегчение вашей работы. Для сдерживания Кутепова главнокомандующий направляет сюда Кусонского. Мы позаботились о том, чтобы он забрал вас к себе. Будет проще со связью: сможете использовать официальные штабные каналы. Сегодня мы поменяем шифр.
— Благодарю вас... Мы пришли. Прошу извинить.
Пригнув голову, фон Перлоф шагнул в темную каменную клеть. Судорожно дернул влево-вправо головой:
— Как вы живете здесь, Калентьев?
— Многие живут хуже, — равнодушно пожал плечами тот.
— Отдаю дань вашему повседневному мужеству и вашему безукоризненному виду, капитан. — И вдруг фон Перлоф нахмурился: — Позвольте, позвольте! Вы не один здесь?! Как это понять?
— Никто сюда не войдет, мы сможем спокойно работать.
— Но это... это ложе, — Перлоф с трудом подобрал слово. — У вас женщина?
— Так точно!.. Бывает. Иногда.
— Кто? Кто? — перебил Перлоф. — Уверены, что ее не подсунули?
— Абсолютно... Беженка, совершенно далекая от политики. Несчастная вдова. Я проверял каждый факт ее биографии. Не сомневайтесь. Прошу прощения, добрые чувства, сострадание, и... физиология. — Калентьев, скрывавший присутствие здесь Белопольского, вынужден был сочинять и дальше, чтобы не вызвать подозрений у внезапно нагрянувшего в Галлиполи генерала.