Не спустив шлюпок, не бросив даже спасательных кругов, «Адрия» отошла от места происшествия, что противоречит морским законам. Следствие ведется специальной комиссией, в составе которой итальянский, французский и русский морские офицеры. Допрошенный комиссией капитан «Адрии» Симич и лоцман Самурский обвинили во всем сильное течение «форс-мажор», лишившее пароход возможности маневрирования. Выяснено, что Симич предпринимал меры, чтобы задержаться в карантине и пройти мимо яхты «Лукулл» ночью. Высказывались предположения о причастности к диверсии большевиков. Был обнародован приказ Врангеля:
«Не стало последнего русского корабля, над коим развевался у Царьграда родной Андреевский флаг. Геройская смерть дежурного офицера мичмана Сапунова, который, не пожелав оставить родного корабля, пошел с ним ко дну, и беззаветная доблесть, проявленная в минуту гибели всеми членами судовой команды, показывают, что дух и заветы русского флота остались живы в сердцах русских моряков. Да укрепит подвиг мичмана Сапунова сердце колеблющихся, да вселит он в них веру, что, пройдя через все испытания, воскреснет русский флот и с ним воскреснет Россия...»
После работ водолаза на месте гибели яхты «Лукулл» были подняты с морского дна все документы Врангеля, за исключением двух тетрадей, содержащих дневниковые записи. Все личные вещи живущих на яхте считают пропавшими... Врангель намерен предъявить иск компании «Ллойд-Триест», которой принадлежал пароход «Адрия», с целью возмещения убытков. Учреждается специальный воинский крест, право ношения которого получают лишь шесть офицеров, члены врангелевского конвоя и члены команды затонувшей яхты «Лукулл»...»
2
Слащев не находил себе места. Он словно только что очнулся от долгого похмельного сна и с удивлением оглядывался по сторонам.
После жаркого, засушливого лета и неустойчивой осени наступило дождливое предзимье. Дули над Константинополем северные ветры, гнали рваные, несущиеся низко, дождевые облака. С моря наползал густой туман. Он окутывал низкий берег Скутари, закрывал Стамбул, и все вокруг становилось ирреальным. Начало декабря оказалось необычно суровым для этих мест — дождь часто сменялся мокрым, косо летящим снегом. Утром все окрест было белым-бело, как в России, но уже к полудню снег таял, бежали верткие ручейки, раскисала земля, ползла к берегу густая грязь.
Слащев еще больше осунулся и побледнел. Мертвящая усталость ни на миг не оставляла его. Он плохо спал, раздражительность его, казалось, не знала пределов: слащевское окружение таяло, словно ночной снег, он не мог остановить этот процесс — ни приказать, ни устрашить, ни поддержать людей деньгами. И от сознания полного бессилия сатанел еще больше. Только его «юнкер», его «Лида Ничволдов», по-прежнему беззаветно была предана ему. Часто «генерал Яша» целыми днями лежал на тахте, закинув руки за голову, бессмысленно уставившись в потолок, отказываясь от еды и вставая лишь для того, чтобы выпить чашку кофе с рюмкой коньяку. Иногда — напротив! — просыпался нездорово деятельный, возбужденный, захваченный тайными идеями. Он поспешно оставлял дом и отправлялся «в город». Его видели, казалось, сразу в нескольких местах одновременно: и на Пера, и на пристани, и возле стамбульских мечетей. Он был всегда один — замкнутый, сосредоточенный, точно обдумывающий что-то крайне важное, — в длинной кавалерийской шинели и полевой фуражке. «Генерал Яша» перестал одеваться пестро, перестал дискутировать на улицах, и это тоже удивляло всех, рождало острое любопытство. О странном поведении Слащева не раз доносили Врангелю. Он отмахивался: «Как всегда, оригинальничает! Пусть его — маньяк. Каждый тут сходит с ума по-своему. Что может этот генерал без армии?» Однако в беженской массе поведение Слащева вызывало иную реакцию. И все уверяли друг друга: «Яша» непременно что-то придумал, что-то вот-вот выкинет.
Полдня Слащев валялся на тахте, ожидая, пока потеплеет. «Юнкер Лида» была убеждена, что он не выйдет сегодня. Часа в три ветер внезапно разогнал тучи, выглянуло солнце. Слащев вскочил — не позавтракал и даже не побрился — и в распахнутой шинели выскочил на улицу, не ответив на вопросы удивленной Лиды...
Весь во власти необъяснимых предчувствий, он направился к огороженному стеной кладбищу Скутари. Это был целый город, с улицами и переулками, среди высоких кипарисов. Временами Слащеву начинало казаться, что он теряет направление и кружит по замкнутому кольцу, не понимая, как следует выбраться из этого лабиринта. Ему было зябко, но не от холода, а от странных предчувствий. Кладбище представлялось бесконечным, и дорога по нему была точно путь на Голгофу. Слащеву казалось, что он поднимается на пологую гору и тяжесть, которую несет на плечах, очень велика... Внезапно Слащев оказался неподалеку от кладбищенской стены и, почувствовав облегчение, точно от встречи с добрым знакомым, двинулся вдоль нее и вскоре выбрался к пристани.