— Да сколько угодно! И сам факт существования России — прежде всего. Они не только держатся у власти, но держат власть. На этот феномен, если признаться, мы не рассчитывали.
— Я уж точно, — буркнул Слащев. — Многое мне непонятно. И главное — откровенность за откровенность! — что при этом должен делать я, генерал? И патриот России! Идти в ландскнехты к французам и воевать для них новые колонии? Поступать в банды Булак-Балаховича и пополнять состояние грабежом соплеменников?
— А не кажется ли вам, что навоевались вы предостаточно? Это не праздное любопытство — уж коли возник разговор, полагаю.
— Понимаю вас, — Слащев уже хмурился. — И хотя вопрос представляется мне не таким простым, отвечу. Ибо и Слащев-Крымский, под влиянием ряда исторических событий, трансформировался в Слащева-Константинопольского, господин Челышев. Эти два Слащева различны. О том Слащеве могу сказать: совесть моя чиста. Перед богом, людьми и самим собой. Я ведал, что творил, ибо творил во имя родины и ее блага.
— Но так говорят и Махно, Врангель и Клемансо.
— Не говорите мне о Врангеле! — сорвался Слащев. — И извольте не перебивать: я теряю мысль. Итак, — сказал он и замолчал: забыл, о чем собирался говорить далее. — Врангель! Этому «патриоту» всюду неплохо: где он ночует — там его родина. Баловень судьбы! Деньги, почет, положение — полководец, дипломат. Паркетный шаркун!.. Да, — вспомнил он, — я говорил о патриотизме. Что бы там ни вещали обо мне, я патриот России, сударь! Готовый умереть, если потребуется для блага родины.
— Простите старику, генерал. И выслушайте. Пусть вам не покажется кощунственным мое заявление: я многое продумал и многое пережил, поверьте, и революция лишила меня всего — имущества, положения, дома, родины... Большевики большие патриоты, чем мы с вами.
— Почему так, милостивый государь? Я — солдат и плохой философ. Я не ослышался? Патриоты? Объясните!
— Извольте. Три года идет война с Россией... С Советской Россией, — поправился он. — Война экономическая, политическая, братоубийственная. Кому служат русские генералы? Французам, англичанам, полякам! Японцам и немцам. А русские промышленники, финансисты? Им же, им же! За деньги, за кровь русскую. А что продастся с аукциона? Земли русские! Богатства их недр. Кто их защищает? Увы, большевики.
— Почему же вы здесь, господин Челышев? Почему не вернулись?
— Я только и думаю о том, как это сделать, генерал. Тут меня ничто не держит. А ждет — нищета.
— И вы не боитесь, что вас, как дворянина и статского советника, вздернут на первом же фонаре?
— А вы не боитесь, что умрете здесь, под забором? Или в вас выстрелит тот, кого в свое время вы приказали пороть шомполами, гнали в атаку?
— Я ничего не боюсь, — мрачно сказал Слащев. — Я — солдат, и моя профессия — смерть. — Он помолчал и добавил: — Хотя нищеты боюсь. Не навоевал я ничего, господин Челышев. Все имущество — в походном ранце. Не в пример многим нашим высоким генералам, которые и повсюду проживут безбедно... Хотите правду? Еще одного боюсь — как на исповеди. Боюсь умереть на чужбине и быть брошенным на свалку! На помойку!
— Подобные мысли рождаются у многих, уверяю вас.
— Почему же вы здесь?
— Обстоятельства, семья... Сам я не выдержу вторично морского путешествия, однако ради дочери и внуков считаю себя обязанным стать блудным сыном, возвращающимся на родину. Что касается большевиков... мне нечего их бояться. Абсолютно. — И Челышев начал рассказывать о постановлениях советской власти, как финансист напирая на новую экономическую политику, направленную к возрождению государства.
Слащев слушал молча, внимательно, прикрыв глаза. Апатия овладевала им. В какой-то момент он ужаснулся происходящему тут, за столиком кафе. Он, белый генерал, один из предводителей армии, сидит и с интересом слушает речи в защиту большевиков. И нет у него былой непреклонной ярости, нет желания выстрелить в агитатора, стукнуть кулаком по столу. Что случилось с ним? Или со статским советником — не комиссарский же агитатор этот бессильный старик, одной ногой стоящий в могиле?
— Да, мир перевернулся, — сказал он задумчиво и, достав кошелек, крикнул официанту: — Человек! Счет!
— Не смею задерживать, Яков Александрович.
— Откуда вы взяли себе право называть меня по имени-отчеству, милостивый с-сударь?! — взъярился Слащев. — Я генерал-лейтенант! И впредь я па-пра-шу! Не сметь!
— Прошу прощения, господин генерал, — спокойно сказал Челышев, не глядя на собеседника. — Хотя и уверен: вряд ли мы снова увидимся. Так что «впредь» не будет.