Топалджиков обиделся. Ему решительно не понравился уверенный в себе генерал, лишенный дипломатического такта и нарочито подчёркивающий, что он не гость, а спаситель болгар. С ним надо держать ухо востро: может натворить такого, что дипломаты в год не уладят. Топалджиков обязан доложить о своих впечатлениях военному министру. Он считал, что никогда не ошибается в людях. Но, как человек светский и достаточно потершийся в дипломатических и в придворных кругах, сделал вид, что досадного поворота в разговоре не было, и пригласил генерала отобедать. Кутепов от приглашения отказался: не привык, мол, обедать в торжественные дни без боевых соратников, с которыми делил радость побед и горечь поражений.
Коллективный обед не был предусмотрен, дабы не привлекать к факту прибытия Кутепова внимания левой общественности. Недаром Стамболийский, постоянно ищущий поддержки у Земледельческой партии, под нажимом военных согласившийся принять ограниченные русские контингенты, приказывал строго пресекать бонапартистские попытки генералов. Инструктируя Топалджикова, он несколько раз повторил: встреча должна происходить как можно незаметнее, тише, без всяких эксцессов, могущих попасть на страницы прессы... Начальник штаба болгарской армии пылко заговорил об инструкциях, которые он обязан строго выполнять. Кутепов, которому уже надоел этот испуганный болгарин («Дрянцо, — любимым своим словом охарактеризовал он его. — Вся грудь в орденах, где только добытых?! В штабах, небось, на паркетах во дворцах? Дрянцо»), перебил его нетерпеливо и даже грубо: ему некогда, ибо он привык лично руководить выгрузкой. Что же касается вопроса о суммах, депонированных Врангелем на содержание корпуса, он займется ими, для чего тотчас командирует в Софию офицера. Кутепов сухо кивнул, взял под козырек и тут же приказал адъютанту разыскать капитана Калентьева. Топалджиков отошел к группе встречающих, которые, не желая мешать разговору, держались в стороне. Торопливо подошел Калентьев. Как всегда, он был тщательно одет, все на нем сверкало. Кутепов посмотрел милостиво, сказал громко, чтобы слышали все:
— Поедете в Софию, капитан. К Петряеву. И возьмете его за горло. Надо выяснить финансовое положение корпуса... А то тут... — он хотел сказать грубое слово, но сдержался и закончил с озабоченностью: — ...уже возникают недоразумения. Возвращайтесь в Тырново: здесь я не останусь ни минуты, — это прозвучало, как вызов...
3
Заканчивался трудный для мира 1921 год...
В разгаре была южная турецкая зима, оказавшаяся суровой. Годовщина пребывания русских беженцев на чужой, неприютной земле вызывала всеобщее отчаяние, тоску по родине, рост самоубийств. Вечерами из многочисленных кабаков Константинополя неслись рвущие душу слова популярной в те дни эмигрантской песни: «Занесло тебя снегом, Россия, не пробиться к родным святыням, не услышать родных голосов...»
Шли на родину — в Одессу и Новороссийск — корабли с прозревшими беженцами. Шли на Балканы, перегруженные воинскими частями, транспорты. Голодные солдаты проклинали судьбу. Офицеры ссорились, играли в карты, пели, не таясь, веселые частушки:
Кутепова мы знаем по ухватке.
С говном он всех нас хочет съесть!
Среди командного состава
И гастрономы у нас есть...
Ах, штабики, все это штабики!
Всему виной! Погибло все...
Зло, матерно ругали союзников: бросили на произвол судьбы, кормят впроголодь — старыми и тухлыми консервами, похоже, из конины. Даже женщины, казалось, пропахли этими консервами...
В конце декабря над Константинополем разразился небывалой силы снежный ураган. Всю ночь бушевал ветер, грохотали падающие вывески, перевернутые будки и ларьки, сорванное железо крыш, звенели разбитые стекла витрин. На Галате были сметены десятки домов. На Таксиме вырван с корнями знаменитый вековой дуб, разрушена столовая для беженцев. На Нишангаше снесены палатки, развалено общежитие. В Кадыкое выбросило на берег английский корабль и сильно повредило транспорт «Саратов». У входа в Босфор затонуло два десятка парусников. Многие суда снимались с якорей и уходили в открытое море. В небе сквозь быстро несущиеся облака проглядывало мутноватое черное солнце...
Где-то на севере, совсем рядом, за морем, которое всем русским казалось маленьким, была родина. Она не забывалась. Несчастных людей по-прежнему соединяло с ней все: воспоминания, надежды, мечты о будущем. Каждый из беженцев — гражданских и военных — с трепетом ждал, что принесет 1922 год. Военных ждал... новогодний приказ Врангеля:
«Еще один год отошел в вечность. Русская армия отбила новые удары судьбы. Она осталась на посту. Она на страже государственности. Ее пароль — отечество. Одни клевещут на нее, другие зовут за собой. Она выполнит .свой долг. Его укажет народ. Мы ждем призыва родины. Да принесет его грядущий год!»