— Я развлекаюсь в другом месте, — ответил человечек, стараясь принять непринужденный вид. — Знаете ли, на удовольствия в Париже всегда спрос. Чтобы он упал, поистине, должен случиться конец света.
Отгородившись от гостя письменным столом, Тартр почувствовал себя увереннее. Мебель создавала пространство между ними; на столе стоял телефон, в правом выдвижном ящике хранился надежный пистолет. Скромный с виду сейф возвышался возле вращающегося кресла. С ним соседствовал шкафчик для напитков и сигар, а в нем — хлыст и револьвер.
— Арманьяк? — предложил Тартр, по-прежнему щурясь.
Солдат зачарованно вслушивался в тишину квартиры.
Такая тишина, без тиканья часов, без шороха мышей, без бормотанья спящих, всхрапыванья лошадей, отдаленного урчания моторов — которое не замечаешь, как жужжание мух, — тишина без какого-либо напоминания о времени и опасности, блаженная тишина… В ушах его еще звучали разрывы снарядов, выпущенных из обезумевших орудий, вой бомбардировщиков, грохот, свист, скрежет сминаемой брони, треск камней и костей. «С ума сойти, — повторял он мысленно словно во сне, — что бы мы ни отдали на Сомме или на Марне за минуту такой тишины…» А затем тихо произнес вслух:
— Остались лишь дымящиеся развалины…
— Где? — спросил Тартр.
— Во многих местах…
— Война, — вздохнул Тартр.
Когда глаза привыкли к мирному полумраку за пределами отбрасываемого лампой под абажуром круга света, стали видны ящички с образцами товаров, застекленные шкафы, где хранились флаконы духов, музыкальные и хирургические инструменты, столовое серебро, микроскоп, походные несессеры… Под потолком висели чучела птиц. Солдат сбросил свой тяжелый вещмешок на ковер и с трудом втиснулся в низкое, обитое кожей кресло. Голова его, немного возвышавшаяся над столом, оказалась как раз на границе света и тени, и он откинулся назад, чтобы оставаться во мраке. На столе стояла старая массивная серебряная чернильница, лежала раскрытая книга учета, сложенный номер газеты «Пари-Суар», детектив в яркой обложке, на которой была изображена рука в желтой перчатке с растопыренными пальцами — она отодвигала занавеску, усеянную похожими на звезды пятнами крови. Называлось сие «Тайна одиннадцатого часа».
— Дурацкая, должно быть, эта тайна, — пробормотал солдат. — Такая же дурацкая, как «Писсуар» («Пари-Суар»), Тартр поднял голову, которую опустил было, наполняя две стопки. На его широком и угреватом лице круглый рот напоминал моллюска. Под желтыми веками — темные бегающие глазки. Временами он бросал на посетителя взгляд острый, точно жало.
— Какая тайна? — спросил Тартр.
— Тайна преступления. Я видел преступления, грандиозные, как пирамиды, и знаю, что нет ничего проще. Никакой тайны. Тем более — одиннадцатого часа.
В круге света показалась покрытая рыжеватой щетиной рука Тартра со стопкой. «Ваше здоровье!» — «И ваше!» Они выпили.
— Нужно что-то читать перед сном, — пояснил Тартр. — Порой такие истории меня развлекают.
— Не вижу в преступлении ничего развлекательного, — отрезал солдат. — Я бы лучше почитал про любовь.
Свет упал на его профиль породистого скакуна. Запавшие щеки и загар придавали ему вид диковатый и решительный. От него исходило ощущение отчаянной усталости.
— Вы с фронта?
— Как бы да. Из пекла… Таких мест полно.
— В увольнении?
— Это вы сказали. Всем увольнениям увольнение, месье Ашиль.
Тартр за эти минуты не раз уже пожалел, что открыл дверь. Оборот, который принял разговор, и усталость посетителя успокоили его только отчасти. Он захотел вернуть себе преимущество.
— Если вы подождете несколько минут, вернется служанка, она сварит вам хороший черный кофе, просто бесподобный…
— Странно будет, если мадемуазель Марселла вернется даже через несколько дней, — задумчиво произнес солдат. — Я видел, как она садилась в экспресс на Аустерлицком вокзале.
Тартр тяжко вздохнул. Одиночество и тишина показались ему невыносимыми. Он сделал вид, что чешет колено, а сам потянул на себя ящик, где лежал браунинг. Следующие слова как будто ничего не значили:
— Вы, должно быть, обознались…
— Возможно…
Солдат вытянул ноги. И устремил взгляд на ковер. Он вслушивался в тишину; казалось, она полнилась тихим ритмичным шумом, точно приложенная к уху морская раковина. Он ни о чем не думал. Это было хорошо.
Тартр положил на освещенный край стола левую руку, чем-то напоминающую странного моллюска. Правая рука свободно свешивалась вдоль тела, рядом с местом, где лежал пистолет. Он не любил давать беспроцентные займы… и заключать сделки на неопределенных условиях. А потому выжидал.
— Я по делу пришел, — сказал наконец солдат, точно внезапно вспомнив о цели визита.
— Слушаю.