Отец бросил школу в шестнадцать, а потом тридцать лет строил и украшал чужие дома. Занимался перестройкой отсыревших подвалов и чердачных помещений, настилал какие-то особые деревянные полы. Ему нравились стихи, у которых есть рифма, и романы «с сюжетом», а также научно-популярные книги без всякой там математики. Он ненавидел политиков и никогда не смотрел телевизор. А Кэрол говорил насмешливо: «Твои мать и сестра уверены, что любую мировую проблему можно решить, просто оставаясь взаимно вежливыми».
Отец, разумеется, совсем не хотел, чтобы Кэрол уезжала. Его приводила в ужас мысль о том, что она может уехать настолько далеко, что, оглянувшись, сразу увидит, как он на самом деле мал и ничтожен – этакий задиристый философ из пивной, у которого не хватило смелости снова вернуться в колледж, поскольку он боялся, что там ему, возможно, придется вступить в спор с людьми, которые знают гораздо больше.
Рак поджелудочной железы в пятьдесят семь лет. «Во всем виноват гнев. Гнев всегда под конец оборачивается против тебя самого». Таков был посмертный диагноз, поставленный ему Айшей, и в кои-то веки Кэрол испытала искушение с этим согласиться, хотя обычно подобные «дерьмовые хиппоидные идеи» начисто отвергала.
Иногда, уже совсем засыпая, когда ей начинало казаться, будто мир перевернулся вверх тормашками, а время пошло вспять, Кэрол как бы проскальзывала в свою прошлую жизнь, возвращалась на сорок лет назад и вновь видела над камином знакомые настенные часы «под бронзу» в форме солнца, чувствовала тепло чистой хлопковой пижамы, только что взятой с полки в шкафу, который мать регулярно проветривала, и сердце ее счастливо замирало. Но потом она вспоминала вечный запах жареной еды, и эту мелочность, и свое отчаянное желание как можно скорее из родного дома убраться…
Она прижалась лбом к холодному оконному стеклу и посмотрела вниз, на гостиничную автостоянку; там, в конусах оранжевого света, отбрасываемого уличными фонарями, были отчетливо видны косые струи дождя. Дождь снова лил как из ведра, и это означало, что она опять вернулась в один из опорных пунктов некогда великой империи, в страну хулиганов, странных богов и истощившихся торговых путей.
Когда-то она покинула и свою мать, и тот ужасный дом. Теперь ей придется как-то это компенсировать.
Она снова забралась в постель и в течение восьми часов плыла в великой безбрежной тьме, которая время от времени взрывалась яркими короткими сновидениями, в которых Айша принимала невероятные, преувеличенные размеры. Ямочки у нее на пояснице по обе стороны позвоночника, луковый запах ее пота – этот запах Кэрол сначала ненавидела, потом находила возбуждающим, а затем снова возненавидела, – и то, как она сжимала запястья Кэрол, иногда чересчур сильно сжимала, когда они занимались любовью.
Они познакомились на встрече выпускников у активистки, занимавшейся сбором для каких-то фондов, но саму встречу Кэрол почти не помнила, зато очень хорошо помнила, как перед ней неожиданно материализовалась невысокая мускулистая женщина с четырьмя серебряными колечками по краю ушной раковины, одетая в тесную белую маечку и державшая в руках поднос с канапе. Женщина хмуро посмотрела на Кэрол, и после этого взгляда все прочие подробности данной вечеринки попросту растворились во времени.
У Айши был вид человека, хладнокровно повернувшегося спиной к месту взрыва и уходящему от него прочь, хотя там все еще качалось и падало, объятое пламенем. Краткий брак с алкоголиком Тайлером, теперь уже покойным, слава богу. Три года на американском военном корабле «Джон К. Стеннис» в качестве вольнонаемной по категории E-1, то есть повар-специалист, затем в высшей степени достойное увольнение. Мать Айши была кем-то вроде проповедника в баптистской церкви Оклахомы. Где-то на бэкграунде у Айши были и «Дорога слёз» индейцев чокто, и картофельный голод в Ирландии, и забитые рабами порты в Сенегамбии – во всяком случае, если верить ее рассказам о предках и их весьма сложном жизненном пути; и хотя верить этим рассказам, возможно, не стоило бы, но внешность Айши явно носила следы невероятного смешения расовых признаков; в общем, типичная «дворняжка», как определила тогда для себя Кэрол. С другой стороны, она понимала: если чувствуешь, что некие силы пытаются стереть из твоей памяти историю твоего происхождения, ты, возможно, должен самостоятельно ее переписать, ну хотя бы отчасти. Айша была самоучкой, но с энтузиазмом занималась самообразованием, хотя сосредоточенности ей явно не хватало. Вечерние лекции по философии и книги Дэна Брауна и Андреа Дворкин[69], которые особенно трогательно выглядели на полке рядом с томиками «Космоса» Карла Сагана[70].
