А следующий день едва не кончился для экипажа Полюшкина трагически. 13 марта он вылетел ведомым у своего боевого друга Виктора Кулинича. Погода – «балтийская», сплошной туман. Все же разведчики, обнаружившие вражеский конвой, не подкачали, их данные оказались абсолютно точными. Торпедоносцы дерзко, с ходу атаковали и потопили транспорт. Однако самолет Полюшкина получил над целью повреждение – пробило бензобак центроплана и фюзеляж. Бензином облило штурмана Яковлева и стрелка-радиста Плеханова, Казалось, пожар неминуем. Только – не пожар! Хуже пожара ничего не бывает… Но Полюшкин не растерялся, он перекрыл поврежденный бензобак и продолжал полет. Кулинич не оставил товарища в беде. Он все время летел немного выше и сзади, прикрывая Полюшкина от возможного появления вражеских истребителей, подбадривал, давал советы. Приземлились благополучно.
– Ну, пронесло… – выдохнул Плеханов, снимая лямки парашюта.
Чем скорее мы приближались к полной победе над гитлеровским фашизмом, тем яростнее, ожесточеннее сопротивлялся противник. Сейчас написано много книг о том, какой дорогой ценой человеческих жизней было заплачено за взятие твердыни прусской военщины – города и крепости Кенигсберга. Напряжение боев на фронтах остро ощущали и мы, авиаторы. Каждый день боевой работы оборачивался бессонными ночами для технического состава, потому что израненные машины требовалось вводить в строй в сжатые сроки. Передо мной – выписка из рапорта старшего инженера полка Яковлева. В нем сообщается, что из девяти вылетавших на боевое задание самолетов получили значительные повреждения шесть (пулевые пробоины в фюзеляже и плоскостях мы теперь в расчет не принимали) : »…самолет № 18 – два прямых попадания снарядов в моторы; № 19 – пробито левое крыло; № 26 – прямое попадание снаряда в фюзеляж; № 23 – на посадке сложилось переднее колесо, при ударе о землю сорвалась с держателей торпеда, сработал двигатель, торпеда проползла по земле, но не взорвалась…» Техники, труженики войны, низкий поклон вам! Холодными и мокрыми мартовскими ночами, по колено в грязи и жидкой снежной кашице, при скудном освещении и без каких-либо средств механизации они чинили и латали, паяли и клепали, переносили на своих плечах и меняли неподъемные детали и агрегаты – лишь бы к утру самолет был готов к вылету.
18 марта из 15-го разведывательного авиаполка поступили данные о движении вражеского конвоя. Кое-что следовало уточнить, и я решил произвести доразведку. Кого послать?
– Астукевича? – предложил Иванов. За нашими доразведчиками в полку прочно закрепилась слава «непробиваемых», их уважительно называли «железными парнями», учитывая их умение действовать в одиночку, готовность отражать атаки «мессеров», вести длительное наблюдение, постоянно подвергаясь обстрелу зениток. Командир звена Астукевич, его штурман И.Т. Лобуко и стрелок-радист Левшин принадлежали к касте «непробиваемых».
– Привяжитесь к конвою и вызывайте ударную группу. наведите самолеты на цель и зафиксируйте результат удара, – поставил я задачу экипажу.
Астукевич отлично справился с делом. Он быстро отыскал конвой, выходивший из Данцигской бухты курсом на северо-восток. Ну, ясно, гитлеровское командование опять решило подбросить подкрепление и боеприпасы своим войскам, засевшим в Курляндии. Я принял решение поднять группу из десяти самолетов и сам повел ее на задание. С нами вместе поднялась и эскадрилья истребителей прикрытия. Атака была успешной. Мы потопили три крупных транспорта, сторожевой корабль, один транспорт повредили. Отмечено прямое попадание бомбы в легкий крейсер. Без потерь, в приподнятом настроении возвратились мы на аэродром.
Вскоре после нашего возвращения, на командный пункт зашли Добрицкий и Иванов. Оба, переглядываясь, загадочно улыбались. Я с недоумением смотрел на них:
– Ну, чего в молчанку играете?
– Сам не догадываешься? – спросил Добрицкий.
– Я же не ясновидец. Объясните, в чем дело.
– Пришли ознакомить вас с нашей «бухгалтерией» – посерьезнев, пояснил начальник штаба. – Сейчас зафиксировали сегодняшние трофеи – и вот результат, – он положил передо мной лист бумаги, испещренный датами, фамилиями и цифрами. – Это учет потопленных нами кораблей. Как видите, подходим к сотне.
– Не может быть! Неужели? – вырвалось у меня, а губы сами расплылись в улыбке. – Это же здорово!
– Эту новость, я думаю, надо довести до всех, – сказал Григорий Васильевич. – А когда будет сотый – отпраздновать. – Ероша пятерней свою курчавую шевелюру, он задумчиво смотрел в окно на взлетно-посадочную полосу, по которой после короткого разбега уходили в небо истребители. В уголках глаз его сбежались морщинки, и я знал, что мысленно он уже прикидывает план предстоящих мероприятий.
