Конечно, он тоже слышал, что Панька — хороший моделист, что, у него есть замечательная модель с пятиугольным фюзеляжем. Но сам он еще не успел ее посмотреть. А потом эта модель, которую кто-то так варварски искалечил. Ребята рассказывали, что сердце замирало от одного только ее вида. И ведь строил модель весь кружок. Жеська эта самая тоже там возилась. А в Чеховской школе моделистов-то — раз, два да и обчелся. И кружка-то как следует нет, так только, каждый сам по себе. В шестых да седьмых еще группах и занимаются по-настоящему моделями человек 5–6. Ну, это уж что верно, то верно — знаменитые моделисты. У них и модели на состязаниях участвуют, и сами ребята — Бурченко и Шурка Парометов даже на всесоюзные состязания авиомоделистов уже ездили. А в Пушкинской там вон десятка два уже авиомоделистов. Вот это — да, по крайней мере. А Жеська — зловредная. Сама, небось, уронила модель, а теперь на него сваливает. А он даже одним глазком модели не видел! И Панька вот теперь ушел из дому… Верно: здорово нехорошо получилось. Да еще этот ябеда — зав. Пушкинской школы. Тоже гусь — сейчас же побежал всем нажаловался. Лучше бы собрал вот так ребят, как Валерьян Петрович, по-хорошему бы поговорили и никому бы не досталось. И Панька не ушел бы из дому. А то вот Жеську — дуру, небось, мать опять за волосы таскала. Да еще, чего доброго, крайосо узнает о драке, кружки запретит, скажет — срывают моделисты дисциплину.
Холодно. Ноги зябнут с пальцев. Мерзнут уши. В кино топят плохо. Кузнечиком мягко застрекотал аппарат, к экрану протянулась голубоватая широкая дымчатая полоска, экран ожил. Задвигались фигуры, поплыли дома, старинные постройки.
Человек, с бледным радостным лицом, мастерит большие крылья. Вот он цепляет их на плечи, скрепляет подмышкой и прыгает с высокой стены.
Он вытягивает руки, как будто расправляет крылья и парит, задыхаясь от восторга, над толпой, замершей в суеверном ужасе.
Смельчака принимают за сообщника дьявола и казнят за несказанную дерзость дикие, некультурные цари.
Сеанс окончен.
Экран меркнет.
Вздохнув, кидает на него прощальный взгляд большелобый мальчуган и задумчиво выходит из кино. Но только для того, чтобы бегом обежать кругом здание и стать снова к кассе, снова купить снова протискаться в зал и снова, как во сне, — жадно, боясь упустить хоть одно движение летающего человека, — следить за чудесным полетом.
— У-у, шибенник, — встречает дома мальчика бабка. — Где пропадал целый день?.
Мальчик, согнувшись, плетется в комнату. Зимние густосиние — сумерки прильнули к стеклам. Высоко в небе, как драгоценный камень, воткнута яркозеленая большая звезда, а вокруг нее густо насыпаны синие, желтые, зеленоватые мелкие звезды. Вот если подняться к ним — высоко-высоко? Что увидишь? Наверное — светло на небе ночью, как днем. Или даже еще светлее, потому что уж очень звезды блестят. И наверное — всю землю кругом видно. Почему вот у птиц — крылья, а у человека их нет? Сделать бы себе такие, как тот человек на экране. Тогда можно было бы улететь с земли всегда, когда становится трудно. Вот, например, улететь бы, когда маму в могилку зарывали, чтобы не слышать, как тяжело плачет папа и не видеть противных комьев ржавой земли, которые сыпались туда, вниз, прямо на мамин гроб. Или вот бы бабка начала ругаться, а ты взял крылья, подвязал и — ходу! Только бы руками шевелил. И откуда эти бабки только берутся?
— Задремал, приятель? — мягкая рука теребит тихонько вихор. — Давай-ка, раздевайся, да на боковую.
Отец помогает расстегнуть пуговицы, стащить штаны и, обняв, доводит до кровати.
— Ну, спи, оголец, спокойной ночи.
— Папа, — тянет за ворот к себе отца Кешка и шепчет на ухо:
— Откуда бабки берутся?.
Отец фыркает и, оглядываясь на старуху, шутливо шепчет сыну на ухо:
— От сырости в углах разводятся. Спи! Она скоро уедет.
— Завтра?
— На-днях,
Но и на-днях бабка не уехала. Как — приехала на похороны кешиной матери, так и осталась, будто присохла к квартире. Прожила зиму. А весной у Кешки наступило горячее время — решил строить самолет. Однажды он увидел в конце улицы стайку ребят. Живо оседлал палку и понесся по лужам к ним.
— И-го-го! И-го-го! Буденный едет! Дорогу давай!
Воинственный клич застрял в горле: над ребятами взвилась белокрылая, странная птичка, перелетела через дорогу и быстро села в грязь. Ребята с визгом кинулись к ней. Отбросив далеко палку-коня, Кешка в несколько прыжков домчался до ребят и замер — в руках одного из них он увидел малюсенький аэроплане. Он был очень похож на те аэропланы, которые Кешка видел на спичечных коробках, но совсем маленький.
— Летает? — задохнувшись, спросил он, вытаращив от беспредельного удивления глаза.
— А то нет? — высокомерно задал вопрос обладатель чудесной игрушки и добавил:
— Как всамделишный.
— Сам делал?
— Сам.
— Вре-ешь — недоверчиво протянул Кешка.
— А не веришь, так и спрашивать нечего, — отрезал мальчика, повернулся и пошел от Кешки, унося белокрылую птицу-самолет.
