– Прости, я… я просто задумалась.
– Может, расскажешь мне, – Шэрен нежно погладила ее руку, – о нем?
Трейси почувствовала, как горький ком подступил к горлу, мешая говорить, дышать… Жить.
– Да, – выдавила она. – Но не сейчас. Я… я просто не могу. Просто не могу, – прошептала Трейси, закрывая глаза, пряча свои чувства, но они просачивались болью в сердце и солеными слезами сквозь ресницы.
– Милая моя, – Шэрен сжала ее руку: если бы она могла принять на себя хотя бы часть ее страданий, облегчить боль, то сделала бы это. – Плачь, не держи это в себе. Плачь, и станет легче.
Шэрен не знала, когда это произойдет, но надеялась, что это время обязательно наступит.
–//-
Трейси, пододвинув кресло к окну и обняв колени, наблюдала за кипевшей на улице жизнью, за видневшимися вдали зелеными верхушками деревьев, которые ласково перебирал ветер, за облаками стремительно проносившимися в сторону горизонта. Только конец августа, а осень уже вовсю хозяйничает, особенно ночью, когда тепла не хватает, и прохлада будит даже самый крепкий сон, колючей дрожью проходясь по ногам, заставляя кутаться в легкую простынь. Но сладко заснуть всё равно не получается: приходится просыпаться и плестись за теплым одеялом. Возможно, когда спишь не в одиночестве, всё по-другому. Возможно…
Трейси с трудом удалось убедить родных и друзей, что с ней всё в порядке, и единственное, что сейчас необходимо – время. Она хотела разобраться в себе, оплакать потери и решить, как жить дальше – и всё это в одиночестве. Мужчины поняли ее с полуслова, с женщинами было сложнее: мама и Шэрен названивали каждый день. Их забота и внимание были безумно приятны, но сбивали, заставляя сжимать волю в кулак и бодро отвечать, что у нее всё хорошо, потому что иначе они бы снова сорвались, бросив семью, которая нуждается в них не меньше. Но хорошо не было. Станет ли когда-нибудь? Трейси не знала, но сейчас ощущала острую потребность остаться одной: без вопросов, жалости и даже любви.
Когда отпала необходимость собирать себя, становясь сильной – становясь прежней, – Трейси разваливалась на куски, рыдая. Она много плакала: по Марко, Брендону, по себе самой.
Брендон… Он понял ее сразу, и после выписки они не виделись. Но она точно знала, что только благодаря ему агенты из бюро оставили ее в покое. И то, что она все еще адвокат – тоже его заслуга. Она действительно легко отделалась, пусть и не без ущерба для репутации: ее имя мелькало в прессе – конечно, гибель известного бизнесмена – новость лакомая, а явные намеки на их с Марко роман (в исключительно деловые отношения никто не хотел верить) делало ее даже пикантной. Несколько раз к ней в палату пытались проникнуть журналисты, но пока Трейси давала показания, к ней не подпускали никого, кроме самых близких родственников и друзей, которым можно безоговорочно доверять. А потом внимание газетчиков переключилось на волну преступлений, захлестнувшую Нью-Йорк. Трейси догадывалась, что происходит: мафия делит вотчину Марко. И она была рада, что в этой войне до нее никому нет дела. Просто женщина, обычная любовница, никто в их мире. В жестоком, диком, преступном мире мужчин.
Порыв прохладного ветра бросил в распахнутое окно несколько слетевших с деревьев высушенных листьев. Трейси обняла себя за плечи, почему-то вспомнив зиму и Аспен. Сколько всего произошло за это время. Как круто поменялась жизнь. Они с Брендоном изменились и больше никогда не будут прежними, а Марко…
А Марко больше не было. Трейси снова заплакала, тихо и горько. Она ведь всё знала про него, и всё равно какая-то часть ее души невозможно тянулась к нему. Её сердце вопреки всему безумно любило этого мужчину. Помиловал бы он её, сложись всё по-другому? Трейси не знала, да и было ли это важным? Главное, что, когда встал выбор жизнь или смерть, Марко выбрал жизнь. Её жизнь. Он спас её, защитил на голых инстинктах, подарил будущее. Значит, ненависть не до конца отравила его, и человека в нем было больше, чем зверя, так часто владевшего его душой. Значит, Марко погиб именно тем мужчиной, которого она полюбила несмотря ни на что.
Стук в дверь нарушил тишину, и Трейси, нахмурившись, вскинула голову: настолько чужеродным показался этот звук в квартире, насквозь пропахшей одиночеством. Она утерла рукавом слезы и пошла открывать, без опаски и нервозности – Трейси устала бояться.
– Привет, – Брендон, опершись плечом о косяк, с привычной хитрой улыбкой рассматривал ее, словно не было прошлого и красных от пролитых слез глаз.
– Зайдешь? – вместо приветствия спросила Трейси.
– У меня билеты во Францию, вылет через два часа.
– Зашел попрощаться?
– Нет, – он демонстративно вскинул руку, – в Париже мы будем как раз к завтраку. Ты же любишь горячие круассаны.
– В Париже?! – Брендон кивнул. – Вот так просто: взять и уехать.
– Так просто: взять и уехать.
