В палате интенсивной терапии госпиталя Маунт-Синай, за плотно закрытой белой дверью, в которую входить разрешалось исключительно персоналу больницы и нескольким посетителям, получившим специальное разрешение, находились двое. Если подойти ближе и прислушаться, то можно было расслышать приглушенные голоса. Один – взволнованный, звучавший громче. Другой – тихий, спокойный.
Трейси изо всех сил старалась убедить Шэрен, что она в порядке. Три сломанных ребра, сотрясение второй степени, множественные ушибы она в расчет не брала. Да и подруга больше волновалась о ее психологическом состоянии, нежели о физиологии: молодое здоровое тело быстро восстановится, а вот душевные раны исцелить не так просто.
– Я не сильно утомила тебя своей болтовней?
– Нет, продолжай. Сейчас мне хочется молча слушать, – вымученно улыбнулась Трейси. Она видела, как нервничает и переживает Шэрен, но все равно держится, пытаясь отвлечь от произошедшего и не задавать вопросов. Потому что в жизни Трейси и так теперь были одни вопросы. Она ведь только начала поправляться: сознание окончательно прояснилось, а тошнота и рвота, вызванные сильным сотрясением, понемногу отступали, только глубокие вздохи по-прежнему давались тяжело, вызывая тупую боль в груди. Легко отделалась – как сказала одна из медсестер. Наверное, агенты ФБР думали так же, иначе объяснить их ежедневные допросы было нельзя.
– Мэтти сейчас говорит исключительно по-французски, – продолжала Шэрен. – У меня ощущение, что второй язык ему нравится гораздо больше, чем первый.
– Неудивительно. Французский – любимый язык папочки, – поддержала Трейси, отмечая, каким внутренним светом светилась подруга. Шэрен была счастлива в браке, она любила и была любима. «Когда же я свернула не туда?» – подумалось Трейси. Почему ее любовь, не менее настоящая и сильная, обернулась несчастьем? Почему всё стало не просто сложно, ведь сложно бывает у всех, а опасно. Смертельно опасно.
В дверь постучали и вошла медсестра – Трейси выдохнула: хорошо что не ФБР. Снова. Когда были разрешены посещения – начались допросы. Агенты приходили не просто каждый день, Трейси видела их по несколько раз в сутки. Если бы она осталась одна, то, наверное, не выдержала бы, но Трейси была не одна. Брендон стал ее адвокатом, представлял интересы и не позволял давить или запугивать свою клиентку.
– Мэм, нужно выпить таблетки, – женщина протянула ей пластиковую крышечку с тремя разноцветными пилюлями.
– Что это? Болеутоляющее?
Медсестра улыбнулась и, налив стакан воды, подала его Трейси.
– Не буду, – она отвернулась к стене.
– Мэм, доктор Варшавский велел…
– У меня от них голова кругом, не хочу, – прервала Трейси.
– Мне придется сказать об этом врачу.
– Говорите, – устало махнула рукой Трейси. Молодой настойчивый терапевт – меньшая из ее проблем. Проблем, о которых невозможно было не думать. Даже сейчас, проводив медсестру взглядом и улыбнувшись Шэрен, тут же возобновившей рассказ, Трейси погрузилась в себя, перебирая в памяти последние два дня.
А ведь она старалась говорить властям правду. О своих отношениях с Марко Мариотти, о теневой стороне его бизнеса, о которой она, по сути, не знала ничего, а каяться в том, что открывала для него фирмы-однодневки, не собиралась. Трейси не знала подробностей, не знала наверняка, чем они будут заниматься. Просто оказывала юридические услуги. Верили ей? Этого она тоже не знала.
Трейси подробно рассказала о дне, когда погиб Марко: о ее приезде в особняк в Дитмас-Парке, о том, как он, сославшись на занятость, предложил подвезти ее домой, о том, как выбросил из машины. Единственное, о чем она умолчала – убийство Тома Гана. Нет, специального агента Фредерика Косты. Трейси не знала, скрыл ли взрыв смертельное пулевое ранение Тома (даже мысленно произносить его настоящее имя было тяжело), но все равно придерживалась своей версии, каждый день ожидая, что ее обвинят во лжи. Пока никаких обвинений ей не предъявили.
Трейси не была уверена, что так останется и впредь, но по-другому поступить не могла. Правда о гибели Тома ему самому ничем не поможет, не изменит его ужасной судьбы. Скрывая ее, Трейси пыталась защитить репутацию и память Марко, не хотела своими губами обличать его чудовищный поступок, хотя знала наверняка: какими бы сведениями ни обладали власти, сколь серьёзные ни имели на руках доказательства – предъявить обвинение было некому, судить было некого, а пока вину не докажут в суде – человек невиновен. Марко Мариотти погиб невиновным, по крайней мере, в глазах широкой общественности.
– Ты меня совсем не слушаешь, – не укоряя – волнуясь, заметила Шэрен. С того дня, как разрешили навещать Трейси, Шэрен не раз замечала, как подруга уходит в себя и подолгу молчит с отсутствующим видом. Это не могло не настораживать. Трейси стала другой. И Шэрен не была уверена, что когда-нибудь увидит ее прежней, но надеялась, что скорбная тень, залегшая в глубине глаз, и печальная улыбка, кривившая уголки губ, со временем исчезнут. Время ведь лечит?..
