Крылья голубки полностью

Но ей было бы интересно узнать, о чем он догадывается. Если он вообще о чем-нибудь догадался, это было бы просто замечательно с его стороны. А что касается того, о чем было догадываться, то, если это стало ему очевидно, он не мог догадаться об этом иначе, как только в силу собственной острой проницательности. Следовательно, его проницательность была неимоверна; и если на ней зиждилась чувствительность, которую она – Милли – предполагала ему оставить, его доля будет не такой уж малой. Но ведь и ее, между прочим, будет вовсе не маленькой – что даже сейчас доставляло ей большое удовольствие. «Интересно, может быть, и в самом деле в этом кроется что-то для нее существенное?» – подумала она. Идя к нему, Милли вовсе не была уверена, что ей действительно «лучше», и он не употребил этот компромиссный термин по отношению к ней – он всегда будет ужасно осторожен в его использовании; несмотря на это, она вполне была бы готова сказать, из дружелюбия и сочувствия: «Да, так и должно быть», – ведь у него было такое, ни на чем не основанное чувство, что с ней что-то произошло. Это чувство было ни на чем не основано, потому что кто бы мог ему что-нибудь сказать? Сюзи? Милли была уверена, что та пока еще не виделась с сэром Люком, а это – такие вещи, какие она никак не могла сообщить ему в первый раз. Поскольку так велика оказалась его проницательность, почему бы ей, благодарно признавая это, не принять новое обстоятельство, с которым ему явно хотелось ее поздравить, как вполне достаточный повод для поздравления? Если обращаться с поводом достаточно осторожно, он может произвести некий эффект; а для начала можно поступить таким образом.

– На днях, – продолжила она, – вы дали мне богатую пищу для размышлений, и я именно этим и занималась – размышляла, совершенно так, как вы, вероятно, желали. Мне кажется, – она улыбнулась, – меня будет очень легко лечить, раз вы уже принесли мне столько пользы.

Единственным препятствием к обмену равно дружелюбными репликами было то, что он уже заранее выглядел столь близко знакомым с любыми возможностями, что вы лишались удовольствия реально улучшить ситуацию.

– О нет! Лечить вас крайне трудно. Уверяю вас, с вами мне приходится напрягать все мои умственные силы.

– Ну, я хотела сказать, ведь я послушно следую вашим советам. – Однако Милли ни на йоту не поверила его словам в стойком убеждении, что, если бы ему было действительно трудно, он никогда бы ей этого не сказал. – Я делаю все, – сказала она, – что мне нравится.

– Это как раз то, что нравится и мне. Но вам совершенно необходимо, хотя этот месяц у нас оказался вполне приличным, немедленно уехать из Лондона.

В согласии с этим Милли тотчас ответила, что ее отъезд уже намечен на четырнадцатое число – сначала в Тироль, а затем – в Венецию, что сэр Люк воспринял с явным удовольствием.

– В Венецию? Прекрасно! Мы там встретимся. Я мечтаю оказаться там в октябре, когда рассчитываю устроить себе трехнедельный отдых. В эти три недели – если я сумею их освободить – моя племянница, которая имеет надо мной ничем не ограниченную власть, собирается повезти меня, куда ей заблагорассудится. Только вчера она сообщила мне, что ей, возможно, заблагорассудится повезти меня в Венецию.

– Тогда – прелестно! Я буду вас там ждать. И все, что я заранее могу для вас сделать…!

– О, благодарю вас! Моя племянница, как мне кажется, все для меня делает с избытком. Но будет великолепно вас там застать.

– Мне представляется, это должно дать вам почувствовать, – произнесла Милли минуту спустя, – что меня все-таки нетрудно лечить.

Но он снова покачал головой: он никак не хотел согласиться с этим.

– Вы не достигли этого уровня – пока еще.

– Разве для этого нужно чувствовать себя так уж плохо?

– Кажется, мне никогда не удавалось воспользоваться чем-то подобным – то есть «легкостью» лечения. Сомневаюсь, чтобы такое вообще было возможно. А если возможно, значит мне не встречались настолько больные пациенты. Видите ли, «легкость» лечения – это для вас.

– Я понимаю… Понимаю.

После этого меж ними воцарилось странное, дружелюбное и лишенное какой-либо неловкости молчание; затем сэр Люк спросил:

– А та умнейшая дама – она едет с вами?

– Миссис Стрингем? О, разумеется, да! Она, надеюсь, останется со мной до конца.

Его лицо выразило веселое недоумение.

– До конца чего?

– Ну… До конца всего.

– Что же, тогда вам повезло! – рассмеялся он. – Конец всего очень далек. Я, знаете ли, очень надеюсь, – произнес сэр Люк, – что все это – только начало. – И следующий вопрос, на который он отважился, был, вероятно, частичкой этой надежды. – Только вы и она – вдвоем?

– Нет, еще двое друзей – две дамы, с которыми мы в Лондоне виделись чаще, чем с другими знакомыми: они для нас самые приятные люди.

Он на миг задумался.

– Тогда вас будет четверо. Четыре женщины?