И то, что миссис Стрингем после этого оказалась способна безропотно принять, было полное отсутствие сообщений о нанесенном Милли визите к врачу. Это фактически положило начало их странной независимости друг от друга – независимости их действий и манеры поведения в том, что касалось будущего Милли. Каждая из них пошла своим собственным путем, с активного согласия младшей из подруг, поскольку это было не чем иным, как исполнением желания, которое она так замечательно выразила в своей просьбе после первой встречи миссис Стрингем с сэром Люком. Она всей душой одобрила ту идею, что Сюзи необходимо еще не раз встретиться с доктором – наедине, целенаправленно, лично – в любой возможной форме; она одобрила все идеи, но более всего ту, что сама должна продолжать вести себя так, будто ничего не произошло. Раз они будут для нее работать, ее манера поведения будет именно такой, и, хотя ее компаньонка ничего от нее самой об этом не узнала, именно таким было ее поведение с консультирующим ее врачом. Милли построила свой визит к нему на самом простом основании: она пришла просто сказать ему, как она тронута его добрым расположением к ней. Это почти не потребовало объяснений, ибо – как уже говорила ей миссис Стрингем – он понял и мог лишь ответить, что все хорошо.
– Я провел чудесные четверть часа с этой умнейшей дамой. У вас хорошие друзья.
– Такие, что каждый думает обо всех других. Но так же и я… – продолжала Милли, – я тоже думаю о них, обо всех вместе. Вы все очень хороши друг для друга. И в этом смысле, смею сказать, вы для меня – самый лучший из всех.
Тут у нее возникло одно из самых странных ее впечатлений и в то же время одна из самых острых ее тревог – проблеск понимания, что, если она, так сказать, зайдет слишком далеко, она может лишить их отношения легкости, если не самой их ценности. Зайти слишком далеко означало бы, по меньшей мере, отказаться от попыток быть простой. Сэр Люк будет прямо-таки готов ее возненавидеть, если она, отвлекая его на каждом шагу, станет стеснять его в проявлении доброты, какая, несомненно, есть часть его высочайшего метода. Сюзи, разумеется, ее не возненавидит, ибо Сюзи вполне готова ради нее страдать. У Сюзи зародилась благородная идея, что так она сможет каким-то образом принести ей пользу. Однако нельзя было бы ожидать, что это же может стать желанным способом для величайшего из лондонских докторов. У него на такое, при всем его желании, не нашлось бы времени; в результате Милли почувствовала некое внутреннее предостережение. Лицом к лицу со своим спокойным, сильным руководителем, она в этот момент вновь испытала такой же всплеск чувств, какой познала во время знаменательного разговора с Сюзи. Их беседа свелась к тому же самому: она – Милли – поможет ему помочь ей, если такое вообще возможно; а если такое невозможно, она поспособствует ему все сделать как можно лучше. Не потребовалось много дополнительных минут, на приведенном основании, даже для того, чтобы Милли-пациентке удалось обменяться с доктором ролями. Что́ он фактически иное, как не пациент, с терпением переносящий боль, и что она такое, как не целительница, с того момента, как, приняв раз и навсегда неизбежное, избрала себе политику избавления своего руководителя от тревог о ее чувствительности? Чувствительность она оставит ему, ему доставит наслаждение возможность ее проявлять, а сама она, несомненно, со временем станет наслаждаться тем, какое наслаждение он от этого получает. Она зашла настолько далеко, что вообразила себе, как внутренний успех ее размышлений на миг, прямо перед взором сэра Люка, окрасил ее щеки румянцем – относительным признаком здоровья; и то, что произошло дальше, действительно добавило краски ее предположению.
– Несомненно, каждая малость помогает! – добродушно отметил сэр Люк ее безвредный выпад. – Но – помогает или не помогает, а выглядите вы просто изумительно.
– Ах, я так и думала, – ответила девушка: похоже было, что она увидела, куда он клонит.
