Ее собеседник, после целой минуты молчаливой неподвижности – разумно длительной для обоих, – опять отошел от своей гостьи и, добавив к паузе еще минуту, которую провел, снова уставившись в окно и сунув руки в карманы. Он прекрасно понимал, что это вовсе не ответ на оброненные ею слова, и, на его слух, ее тон, казалось, говорил, что ответ вообще невозможен. Она оставляла его наедине с самим собой, и он был рад, что на время их дальнейшей беседы миссис Стрингем отказалась от преимуществ освещения. Эти преимущества оказались бы исключительно в ее пользу. Но ей удалось извлечь пользу даже из отсутствия света. Это выразилось в самом ее тоне, когда она наконец обратилась к нему – совершенно иначе, доверительно – со словами, какие уже произносила раньше:
– Если сэр Люк попросит вас об этом, как о чем-то, что вы могли бы сделать для
О, как он понимал, что всячески отшатывается от этого! Но в конце концов ответил вопросом:
– А вы совершенно уверены, что она этому поверила?
– Уверена? – Она апеллировала ко всей ситуации. – Рассудите сами!
Ему опять потребовалось некоторое время, чтобы рассудить.
– А вы – верите?
Он сознавал, что его вопрос загоняет ее в угол, однако его немного утешало то, что ее ответ несколько поколеблет ее осмотрительность. Тем не менее она ответила, и оказалось, что на самом-то деле в угол загнан он.
– Верю я или нет, неминуемо зависит, в той или иной степени, от того, как вы поступите. Вы сами можете решить абсолютно все, если вам это не безразлично. Я обещаю поверить вам во всем, окончательно и бесповоротно, если ради того, чтобы спасти ее жизнь, вы согласитесь отрицать то, что он ей сказал.
– Но отрицать, если дело дойдет до дела, – пропади оно все пропадом! Вы что, не понимаете? Отрицать – что именно?!
Похоже, Деншер надеялся, что миссис Стрингем сузит требования. Однако она их расширила:
– Отрицать
Все никогда еще не казалось ему столь неизмеримо огромным.
– Ох! – смог он лишь простонать во мрак.
Ближайший четверг, приближаясь и обещая явить сэра Люка Стретта, к счастью, явил и ту милость, что умерил другие невзгоды. Погода изменилась, несговорчивый шторм сдал позиции, и осеннее солнце, уступившее ему место на столько дней, а теперь жаркое и почти мстительное, вступило в свои права и, чуть ли не с реально слышимым победным гимном, заполнившим воздух ярким звучанием, составлявшим единое целое с ярким цветом и светом, завладело всем городом. Венеция сияла и плескалась и восклицала и звенела колоколами, как прежде, воздух звучал словно аплодисменты, а рассыпавшиеся повсюду розовые, желтые, аквамариновые тона были похожи на вывешенные из окон и с балконов яркие ткани, на выложенные повсюду прекрасные ковры. Деншера радовала возможность пойти на вокзал – встретить великого доктора. Он отправился туда, придя после постоянных размышлений к убеждению, что – в данный момент – именно это было возложенным на него единственным способом хоть что-то сделать. Вот куда завела его цепь событий – куда никакие иные события никогда в жизни его не заводили. Он, несомненно, с самого своего рождения гораздо больше думал, чем действовал; конечно, иногда случалось, и он это помнил, что некоторые мысли – не так уж много, – приходя ему в голову, волновали его почти так же, как реальные приключения. Но ничего, подобного его теперешнему положению, в смысле ограничения порывов, случайностей, круга действий – иначе говоря, ограничения свободы, – он никогда не знал. Величайшей странностью являлось то, что если он ощущал свой приезд сюда, всего лишь несколько недель назад, как начало совершенно особого приключения, то ничто не могло бы меньше походить на приключение, чем факт его решения остаться здесь. Приключением было бы вырваться отсюда, уехать, вернуться в Лондон и, сверх всего, сообщить обо всем Кейт Крой; но в том, что он по-прежнему оставался здесь и продолжал поступать так, как поступал, было что-то мелочно и почти бесчестно обязывающее и связывающее. Таков был, в частности, эффект визита миссис Стрингем, оставившего у Деншера ясное впечатление о том, чего он
