Отправившись на вокзал встречать сэра Люка, Деншер всего лишь делал вид – и сам сознавал это, – что свободно решил так поступить. Ничего, столь же свободного, он так долго еще не обдумывал. В чем же тогда выражается его одиозное состояние, как не в том, что он, снова и снова, боится? Он попытался выстоять под тяжестью этого сознания, словно под тяжестью налога, взимаемого тираном. Ни в один период своей жизни он не предполагал, что доживет до такого времени, когда преобладать в ней станет страх. Страх просто возымел над ним превосходство. Так, например, он опасался, что встреча с его выдающимся другом может стать залогом безоговорочного согласия. Он боялся этого, словно потока, который может унести его слишком далеко; однако он с неменьшим отвращением думал о том, что дурно одет, что беден, – и все из-за страха. В конце концов верх одержало в нем соображение, что, как бы то ни было, после большого приема во дворце – этой кратковременной жертвы их молодой приятельницы обществу (час, в который миссис Стрингем обратилась к нему, Деншеру, со своей просьбой, безусловно вынес это на поверхность) – великий человек выказал ему самую искреннюю благожелательность. Высказывания миссис Стрингем по поводу отношений, в какие Милли ввела их обоих, несомненно, заставили его почувствовать то, чего до тех пор он, видимо, не чувствовал. Это было как бы в духе попыток найти возможность снова по-настоящему прочувствовать упущенное, – и то, что Деншер, приехав на вокзал загодя, шагал взад и вперед по платформе до прихода поезда, безусловно, было для него – пока это длилось – чем-то вроде глотка свободы. Только вот когда поезд прибыл и Деншер подошел к двери купе сэра Люка и при том, что за этим последовало – то есть при самом развитии ситуации, – ощущение антиклимакса, спада невероятной напряженности, лишило его страхи и колебания даже признака достоинства, на какое можно было бы претендовать. Он вряд ли сумел бы сказать, что́ менее всего выразилось в поведении гостя – узнавание и предполагаемое ожидание или удивление по поводу его присутствия, которое удалось почти моментально скрыть.
Сэр Люк – так прочел ситуацию Деншер – напрочь забыл довольно выдающегося молодого человека, с которым не так давно ходил по городу, хотя он и теперь сразу же выделил его из толпы спокойным внимательным взглядом. Молодой человек, почувствовав, что его вот так выделили, воспринял это как доказательство великолепной бережливости. В противоположность бесконечному расточительству, с которым он постоянно был так или иначе связан, демонстрация такой экономии носила характер благородного предостережения. Знаменитый путешественник в поезде всю дорогу использовал свое время так, как ему было нужно, ни минуты не потратив на беспокойство о том, что ждет его впереди. А ожидал его необычный профессиональный случай, к которому довольно выдающийся молодой человек имел, неким странным образом, отдаленное отношение; но одного движения глаз знаменитому путешественнику хватило, чтобы Деншер, стоя на платформе, слегка нарушил неподвижность этого лица: движение глаз явно обозначило возобновленное узнавание. Если, однако, доктор отбросил мысли о предстоящем, покидая лондонский вокзал Виктория, он теперь, видимо, так же тотчас отбросит все, что следует отбросить. Такая концепция стала для Деншера, насколько это могло его касаться, символом самого тона знаменательного визита. В общем, ведь человек видит все, размышлял далее наш молодой друг, что при ближайшем общении он, скорее всего, приемлет, если только не пытаться слишком многое скрыть; а недостает человеку
– А я теперь там не бываю, – произнес он, грустно покачав головой.
– О?! – произнес сэр Люк в ответ и не промолвил более ни слова: так что все обошлось прекрасно, справедливо решил Деншер с точки зрения неизбежной и непреднамеренной загадочности.
