— Душою иуде Курбскому верны.
— Утверждаешь? И не страшишься пытки лютой, коли облыжно показываешь?
— Нет, не страшусь. Вскорости, повели только, доподлинно все обыщется вправду.
— Немедля же отправляйся к Тукаеву, — приказал дьяк. — Да памятуй: сам великий государь повелит голову тебе снять, ежели облыжно покажешь на бояр!
Так вскоре Тешата в облике лицедея очутился в тукаевских владениях. Он доподлинно знал, что к Тукаеву должен тайно прибыть из Москвы человек с цидулою от ближнего боярина Челяднина. Но проходил день за днем, а никаких признаков приезда нарочного не обнаруживалось. Он, чуть ли не на глазах, исчез почти подле самых боярских хором. Его искали и в лесу, каждый куст, каждую норку обшарили, и рыскали по всем деревням, и в городе обнюхали все уголки, — все тщетно! Думали выманить на улицу комедийным действом, и то не помогло. Хитер, видать, человечишко! Однако и Тешата не лыком шит. Еще тот не родился, кто его мог бы перехитрить. Не впервой ему головоломку решать. Он знает, что случайный, неопытный в сыске простак иной раз бывает полезней понаторелого человека. И тут как раз под руку подвернулся Выводков. Его Тешата, по приметам да по подслушанному разговору с Фимой, сразу опознал. С него и начал он свои хитросплетения.
Вот и вся немудреная разгадка причины, по которой Никита оказался невольным гостем Тешаты…
— Ты, братик, выслушай, — повторил приказный, усаживая Никиту рядом с собой. — Потом спасибо скажешь.
— Да что тебе от меня надо? — недоумевал Никита.
— Подмоги.
— Тебе? Уж ты и впрямь не скоморох ли?
— И впрямь, и вкривь, и вдоль, и поперек, — отшутился Тешата. — А ежели по правде по сущей — разбойных людей выискиваю… Ты как, потакаешь таковским?
— Боле ничего не надумал? — обиделся Выводков.
— То-то же. Ну, коль так — сиди и слушай: боярин твой — душегуб! Хоть и не братаешься с ним, а в кабалу своей волею записался…
— Караваны купецкие, что ль, грабит? — с полнейшим равнодушием обронил Выводков. — Видал этаких вотчинников. — И, стараясь получше вглядеться в лицо Тешаты, едва не столкнулся с ним носом к носу. — А хоть и бывают такие, только за нашим не замечал…
— «Не замечал»! — передразнил подьячий и разрубил ребром ладони воздух. — Где тут заметишь, коли он не купцов, а дальних крестьянишек губит.
Никита любопытно вытянул шею. Это что-то новое и непонятное. Одно дело — купцы, от них хоть корысть есть. А зачем же понадобилось Тукаеву чужих крестьян разорять? Да и велика ли пожива от сермяжных людей? Чай, и сами-то они не всегда сыты бывают. Однако Тешате нетрудно было доказать правоту своих слов, тем более что в последнее время нет-нет и вдруг разнесется слух, будто где-то ограбили и подожгли боярскую вотчину. Редко кто догадывался, чьих рук это дело, но смутные обрывки какого-то шепотка изредка залетали в крестьянские избы, доходили они и до Никиты.
— У бояр нынче не приведи бог что творится, — пробасил Тешата. — Такие распри пошли — сущая война меж ними.
— Чего это они взбеленились?
— Уделы виною. Слыхивал про уделы?
— А как же! Сам из удельных.
— Вот и грызутся, — продолжал Тешата. — Те, за уделы которые, и начали первые… Они…
— Мне-то что? — перебил его Никита. — Пускай грызутся…
— И по мне так бы. Грызитесь, да ханами татарскими не оборачивайтесь. А то — на тебе! — удельщики жгут хоромы, а с ними и все добро крестьянское прахом по ветру пускают. Нешто так можно? Ну-ка, скажи!
Вместо ответа Выводков уверенно выступил в защиту боярина.
— Наш из вотчины не отлучался. Ошибся ты, вот что.
Но Тешата только посмеивался над простотой собеседника. Не все ли равно — отлучался или не отлучался Тукаев. Коли он из дому не отбывает, так к нему жалуют. Это ничего, что давным-давно никого не было, скоро будут. Соберутся и начнут шушукаться. Никита волен не верить Тешате — приказные, мол, во всем видят одну лишь неправду. Но пусть он постарается пробраться поближе к гостям, тогда сам рассудит, где правда, где кривда.
«Хитер, хитер, а попался, — хихикнул про себя Никита. — Думает, как я кабальный, где уж мне в хоромы пробраться, потому и несет всякую несусветицу. А того не разумеет, что я в хороминах буду кончать кубки узорить».
— Как не постараться, ужотко там буду! Расскажу ужотко, где правда, где кривда, — уверенно сказал Никита.
«Есть, клюнуло! — обрадовался Тешата. — Еще малость, и быть тебе на крючке!»
Стоявший на вышке дозорный напряженно вглядывался в дорогу. Ему было строго-настрого приказано ударить в колокол в ту самую минуту, когда он заметит вдалеке боярские колымаги.
Занимался рассвет. По земле клубились и лениво переползали с места на место бурые хлопья тумана. Бледнел восток. Видней становилась бирюзовая роспись придорожной травы.
Дозорный вдруг всполошился и так резко подался всем туловищем вперед, что едва не упал с вышки: ему почудилось, что где-то далеко заклубилась пыль.
— Царица небесная, едут! — заревел он так, словно ему померещился леший, и принялся отчаянно дергать привязанную к языку пудового колокола веревку.
