— Бери, бери, гость дорогой… — И широко улыбнулся Овчинину и Прозоровскому. — Будет и вам. Зосимка! Никешку!
Голова Никиты вновь просунулась в дверь.
— Еще два! — приказал Тукаев. — Живо!
Как только скрылась голова Никиты, хозяин приподнялся и поклонился гостям.
— А теперь, гости любезные, прошу. Не побрезгайте нашей чарочкой. И то голодом заморил…
Трапеза началась.
И хозяин и гости так добросовестно работали челюстями, что челядинцы еле поспевали заменять новыми яствами опорожненную посуду из-под пряженых[13] пирогов, рыбы, курников, гречневой каши, левашников[14], гусей, перепеч, тестяных орешков и иной снеди. Немалое внимание уделялось также тройному боярскому, романее, пиву и меду.
— Песню бы, Василий Артемьевич! — отстранив наконец миску далеко от себя, прищелкнул пальцами раскрасневшийся от выпитого вина Прозоровский. — Страсть люблю песни. Я за них…
— Зосимка! — не дослушав, хлопнул в ладоши Тукаев. — Кликни песни играть!
Песни и хмельной смех, долетавшие из трапезной в светлицу, вызывали у боярыни и боярышни зависть к пирующим. На полу подле боярыни подремывала горбунья-шутиха. Из-под ее холщовой рубахи виднелись голые, в жилистых шишках ноги с вывороченными ступнями. На тоненькой шее беспомощно вихлялась несоразмерно большая, словно наспех вылепленная из желтой глины, сплюснутая голова. Пестрый, смешной колпачок сполз на затылок.
Подле окна, упрямо сдвинув насурмленные брови, сидела боярышня Марфа. Чтобы как-нибудь убить время, она, вряд ли замечая, что делает, перекладывала с места на место давно наскучившие игрушки и сквозь зубы, вперемежку с зевотой, тянула одну и ту же однообразную, как жужжанье веретена, колыбельную песенку.
Но вот ей опостылело и это занятие. Отшвырнув в сердцах далеко в сторону сердоликового пастушка, она с неожиданной прытью принялась передвигать и расставлять по-новому столы и лавки.
— Нет, не могу! — со стоном вырвалось у нее. — Невмоготу больше, матушка, изгрызла тоска.
Притаившаяся в углу мамка встрепенулась, подскочила к шутихе и ударила ее:
— Дрыхнешь, пугало огородное!
Горбунья ошалело вскочила и бросилась было наутек, но второй удар сразу разогнал сонную одурь. Дурка заверещала, перекувыркнулась, стала на четвереньки и, точно чему-то обрадовавшись, залилась смехом.
— Замолчи! Брысь! — прикрикнула на дурку боярышня. — Опостылела!
Боярыня привлекла к себе дочь и прижала к груди.
— Дитятко! Зоренька ясная! Не надо… не плачь… Хочешь, и мы песни будем играть?
— Нет, матушка! — всхлипнула Марфа. — Ничего не хочу. Все опостылело. Сама не рада себе.
Из трапезной доносились хмельные выкрики, задорные песни и разудалый топот десятков пляшущих ног.
— Закуролесили! — сердито поджала губы боярыня. — Срамники! — Ее круглое, еще довольно нестарое и миловидное, без единой морщинки, лицо осунулось, посерело. — У нас все не как у людей. Другие же кличут семейных к гостям…
Ради спокойствия дочери она готова была пожертвовать многим. Еще минута — и к мужу был бы отправлен посланец с просьбой разрешить ей с Марфой прийти в трапезную.
Но когда она сказала об этом вслух, Марфа решительно воспротивилась:
— Не хочу, матушка. Батюшка тебя за это учить будет плеткой.
— Херувимчик ты мой! — сразу оживилась боярыня. — Жалеешь меня, ненаглядная… Ну, чего хочешь, скажи?.. Может, заставим Фимку плясать?
Марфе ничего не хотелось. Ей до того все опостылело, что противно было глядеть на людей. Какая радость в том, что поселилась она в новеньком терему? Только и разницы, что он наряднее старого, а по сути — и там темница, и тут та же неволя. И долго ль томиться боярышне в девичьей светлице? Когда придет к ней суженый? А и придет, мил ли сердцу покажется или выдаст ее отец за старого старика нелюбимого? Всяко бывает. На все родительское хотенье…
— Кликнуть? — не унималась боярыня. — Давай кликнем Фимку.
— Зови, — согласилась девушка, чтобы отделаться от назойливых приставаний.
Только Фима переступила порог, как сама боярыня, мамка и дурка захлопали в ладоши и затопотали ногами.
Боярыня схватила висевшую на стене плеть и хлестнула ею в воздухе.
— Гоп, гоп, руки в бок!
Плеть со свистом резала воздух. Фима все быстрей вертелась по кругу. Шутиха верещала, скулила, мяукала, лаяла, блеяла, кувыркалась, бросалась под ноги, прыгала на спину пляшущей девушке и снова колесом катилась по терему.
Боярыня и мамка неистово хлопали в ладоши, стучали что было мочи ногами и припевали:
Боярыня не очень-то разбирала, хлещет ли плеть по пустому месту или обжигает невзначай тело Фимы. Так продолжалось до тех пор, пока ноги кое-как еще держали плясунью. Но вот она зашаталась из стороны в сторону и с воплем рухнула на пол.
