Услышав сполох, Тукаев, чуть ли не с полуночи ожидавший гостей, приготовился встречать их.
С визгом и скрипом распахнулись тяжелые ворота. Челядинцы подхватили и натянули уздечки, остановили коней.
Прежде чем спуститься наземь, приехавшие долго кряхтели, осанисто поглаживали бороды и подставляли холопам то спину, то грудь. Холопы осторожненько стряхивали пыль с боярских одежд.
Тукаев стоял на нижней площадке крыльца и, когда гости подошли к первой из трех ступенек, приветливо поздоровался:
— Дай бог здравия гостям желанным!
— Спаси бог хозяина доброго! — в один голос ответили они и поднялись на просторную площадку — рундук.
Здесь начался поклонный обряд. Тукаев и сам добросовестно поклонился и ревниво проследил за тем, чтобы и гости выполнили все точно по извечному чину.
Покончив со вступлением к торжественному обряду, хозяин поднялся по следующим ступеням на средний рундук и первый отвесил еще более глубокий поклон. «Так, так, хорошо!» — одобрил он мысленно Дмитрия Семеновича Овчинина, который почти коснулся рукою пола. А вот Михаил Иванович Прозоровский (ах он лукавец разэдакий!)… ишь ты, что выдумал: только вид сделал, будто ткнул пальцем в носок своего сапога, а там, если разобраться, такой был широкий просвет, что таракан свободно прополз бы… Зато Щенятев Петр Петрович, тот не кривит, не виляет; он так согнул спину — вот-вот надвое ее переломит. Преотличнейший человек, даром что тучен, как боров…
Наконец все выпрямились и двинулись за Тукаевым, уже занесшим ногу к ступени третьей, последней лестницы, ведущей к сенным дверям. На рундуке все передохнули, осенили себя широким двуперстным крестом и сердечно облобызали боярина Василия Артемьевича.
— Ой и крыльцо! Крыльцо так крыльцо! — в один голос одобрили гости. — Словно бы и не крыльцо, а хоромы хоромами стоят, прижавшись к стене… Да, да! Не крыло особое, а хоромы доподлинные… Ох ты, велелепие!..
Боярин во весь рот улыбался и самодовольно покрякивал.
Наконец дворецкий широко распахнул дубовую дверь, и бояре вошли в новые, только что построенные палаты. Здесь восхищению их не было предела. Что ни клеть, то изумление и восторг, завистливые вздохи.
Тукаев так растрогался, что готов был расцеловать гостей уже не по уставу, а от чистого сердца, так как чувствовал, что восхищаются они от всей души.
— Показали бы милость, посидели с дороги, — любезно указал Тукаев на обитую червонной парчой долгую лавку.
Гости неторопливо уселись.
— Отменно, ничего не скажешь… нда, — снова не удержался Овчинин. — Отменно…
— Что говорить, — подхватил Прозоровский. — Дивные умельцы смерды, даром что подлой породы.
Тукаева распирало от гордости. Все похвалы он принимал исключительно на свой счет. Никита-то не чей-нибудь, а его собственный кабальный, и новые палаты он не по своей воле — по боярскому хотению ставил.
Дав боярам всласть налюбоваться нарядом трапезной, хозяин подмигнул стоявшему у порога дворецкому. Тот исчез и тотчас вернулся с ларчиком в руке.
Тукаев нажал одну из трех кнопок ларца, внутри что-то пискнуло и затренькало.
— Это присказка, — с наслаждением жмурился вотчинник. — Сказочка впереди. Нате, жмите… Жми, Дмитрий Семенович.
Овчинин, едва коснувшись кнопки, порывисто отдернул руку.
— Батюшки-светы, свистит!
Но, устыдившись своей трусости, он тут же с напускным равнодушием ткнул средним пальцем в другую, нижнюю кнопку. Ткнул — и вместе с Прозоровским и Щенятевым шарахнулся в сторону: из распахнувшихся створок ларца прямо на него выпорхнула крохотная, величиной с бабочку, берестяная летучая мышь.
— Свят, свят, свят! С нами крестная сила! Чур меня, чур, чур, чур!
Прозоровский мысленно перекрестился и, набравшись храбрости, первый прикоснулся к мыши.
— Береста, — произнес он, хоть и заикаясь еще от недавнего страха, однако с большим уже облегчением. — Берестяненькая… Затейник же наш Василий Артемьевич! Откуда ты страсть этакую добыл?
— Откуда? — заложил боярин руки фертом в бока. — Ниоткуда. Сами. Наше рукомесло. — И хлопнул в ладоши. — Ни-кеш-ка!
Выводков просунул голову в дверь.
— Скоро ли?
— Как повелел. Тотчас после трапезы… — почтительно сказал Никита. — Мне тут…
— Молчать! Поболтай у меня!.. Чего не договариваешь?
— Мне бы… Свету тут мало… Дозволь при свече…
— Вели принести, — милостиво разрешил Тукаев. — Ступай!
А когда закрылась дверь за Выводковым, боярин сжал кулак.
— Я их во как! Дыхнуть не даю. В страхе держу… — И снова хлопнул в ладоши. — Трапезовать!
В тот же час от поварни и погребов до трапезной растянулась долгая череда дворовых. Они передавали от одного к другому кувшины, ведра, братины с вином, пивом и медом, блюда с гусями, поросятами, зайцами, солониной, окороками, солениями и варениями.
— По-царски, — одобрил Щенятев. — Благорастворение и изобилие.
Помолясь, все уселись за стол.
— Зосимка! Кубки! Те! Подать!
Заранее предупрежденный дворецкий прыгнул к порогу и, выхватив кубок из рук стоявшего наготове Выводкова, поднес Тукаеву. Увидев, с каким восхищением Щенятев любуется затейливой, паутинно-тонкой резьбой, хозяин великодушно преподнес ему кубок на память.
