Пусть будет один Лещинский. Тем более что с ним потом можно поступить, как его величество Людовик Четырнадцатый. Очень, очень полезный опыт с министром Фуке, есть чему поучиться. Разница в одном: когда Фуке выгнали, Людовик уже знал, кем его заменит. У Михайлы пока такого аналога не было. Не родился Кольбер на земле Польской. Увы… А вот сынок у Рафала не удался. Или слишком удался?
Честолюбия у Станислава было – хоть на троих дели, а вот талантов… Тут лучше всего подошла бы поговорка про рога и некую бодливую корову, только вот сам Станислав этого совершенно не осознавал. Он был твердо уверен, что самый умный, хороший, ну и, разумеется, достоин короны. На том и подцепили его эмиссары императора Леопольда.
Самым приятным для Станислава было то, что делать ничего не требовалось. Просто предоставить себя в качестве знамени. Ну, с визитами поездить, поговорить. А остальное – не его забота. Войска будут, денег дадут… Уж что-что, а нагадить соседям Леопольд всегда был готов. Особенно после коронации венгров, особенно полякам. О русских он не думал, предполагая, что тут все же поляки отметились.
Стоит ли говорить, что Рафал был совершенно не в курсе планов сына, иначе бы лично выпорол и запер у себя в комнатах, до выветривания из головы опасных глупостей. Он-то знал, как опасен может быть его величество. А уж если и русские подключатся…
Станислав этого не ведал и ведать не хотел. Понимал только, что сейчас его величество Леопольд немного занят, а вот потом… Восстание среди шляхты, благо недовольных пока еще хватает – раз! Михайлу свергают и под шумок слегка закалывают шпагами. Его женушку – тоже, та еще стерва. Станислав становится королем, и народ приветствует его радостными криками.
Красота!
Увы, никто не предупредил Станислава, что стоит бояться своих желаний. А то ведь сбудутся не там и не так, как вы хотели. Но это уж дело житейское.
Медленно назревал чирей с бунтом.
Станислав был бы очень разочарован, обнаружь он, что государь все давно знает. Просто пока сидит тихо, давая заговорщикам возможность сделать хоть какие-то шаги. Не казнить же за намерения?
Пусть сначала попробуют действовать.
Зима 1693 года выдалась холодной, весна засушливой, а лето и осень – капитально неурожайными. La belle France грозила реальная опасность положить зубы на полку. Людовик закупил в Польше громадное количество зерна и загрузил его на ганзейские суда, которые спокойно крейсировали по всем заливам, соблюдая нейтралитет. Разумеется, обо всем этом тут же узнали на Руси, и Софья задумалась.
Французов было жаль. Короля-то без утренней плюшки не оставят, так что ее план ударит по простым французам. С другой стороны – бунты, эмиграция, французское безденежье и, как следствие, прекращение войны или хотя бы ослабление давления Людовика на страны Лиги – уже плюс. А то ведь давит – и откуда только силы берутся? Может где-то и прорваться, а это уже плохо. Софье нужны измотанная войной Европа и измученная Франция, а не Людовик-победитель. Голод мог ослабить Францию как раз настолько, чтобы умерить амбиции Людовика. Прекратить войну его такие мелочи не заставят, не тот человек, но поумерить аппетиты – вполне.
В Гамбурге собрали хлебный караван – более ста судов, груженных зерном, – но везти его по суше не было возможности. Война-с… Не доехал бы.
По морю?
Сами же флибустьеров развели. Караван имел реальную возможность не доплыть, потому как ганзейские там судна или нет, а грабили пираты всех подряд, не глядя на национальность и руководствуясь принципом «не пойман – не повешен». Те еще твари.
Кроме того, на море бесчинствовали англичане и голландцы, отыгрываясь на французах за все хорошее и плохое. Гамбург, в котором стояли суда с зерном, был заблокирован намертво.
И тут подвернулся Жан Бар с флотилией из пятнадцати мелких кораблей. Три небольших фрегата и четырех-, десяти– и пятнадцатипушечные шлюпы.
Вывести суда из гавани и провести их до Кале и Гавра, охраняя по дороге? Сложная задачка, учитывая, как насолил Людовик всем окружающим. Английская эскадра просто блокировала Гамбург. А вот объединенная испанско-русская курсировала подальше, ожидая удачного момента.
Жан Бар договорился с рыбаками о помощи, и в одну из майских ночей порт покинули рыбачьи барки с зажженными бортовыми огнями. Английский флот, видя это, пустился за ними в погоню. Обнаружив его, рыбаки вскоре затушили огни и рассеялись в разные стороны, а караван с хлебом тем временем выбрался из гавани. Вслед за ним в открытое море вышел и Жан Бар.
Английскую эскадру они обманули и обошли стороной, а вот голландскую так просто миновать не удалось. К утру они столкнулись с флотилией из десяти кораблей, которой командовал адмирал де Вриес.
Жан приказал каравану уходить, а сам сцепился с голландцами неподалеку от Текселя. Развернулась абордажная схватка. Флибустьеры дрались отчаянно, но и у голландцев было за что с ними посчитаться. Уступать никто не собирался.
