Елизавета Петровна многое знала о Волынском. Медик Лесток в постели оказывался очень разговорчивым. Дочь Петра Великого знала о том, что Лесток вёл переговоры с Волынским и с какой-то ещё группой чиновников, чтобы заручиться их поддержкой и в конечном итоге поставить Елизавету Петровну на престол. Также знала Елизавета и о том, что медик рассорился с министром. И по той причине, по которой и сама Елизавета до конца так и не доверяла Лестоку [в деле Волынского фигурировал Лесток, но медику тогда получилось улизнуть от правосудия. Скорее Волынского «скормили» при всеобщем одобрении всех политических сил. В этой реальности Лестока нет].
Лесток нужен был Лизе. Она на словах говорила о том, что любит Францию, что всё французское для неё намного ближе, чем немецкое. Впрочем, так оно и было. Но Елизавета Петровна, даже сейчас, находясь достаточно далеко от трона, отдавала себе отчёт, что Франция не может быть старшим братом для Российской Империи. Просто это абсолютно не в интересах России. А вот архитектура, французский театр, французская мода — скорее, это прельщало Елизавету.
— У меня мало времени. Знаете ли, мой главный управляющий всеми поместьями скоропостижно представился, — Лиза не смогла сдержаться и немного скривилась, чуть было не разрыдалась. — Приходится иногда самой вникать.
Но она смогла сдержать себя и продолжила:
— Итак, с каким предложением вы прибыли ко мне?
Артемий Петрович не сразу ответил. Он удобнее сел в кресле, не переставая размышлять. То, что сейчас должно прозвучать, тянет даже не на банальное отрубание головы. Это — четвертование или же посадка на кол.
Но обстоятельства складывались таким образом, что нужно для будущих дел, запланированных Волынским, иметь своего рода знамя. Это оправдание для любых будущих потрясений, связанных с крахом и пресечением царственной линии Ивана Алексеевича, бывшего соправителя Петра Великого. Елизавета, как глупышка и должная довольствоваться красивой жизнью, но не властью, может быть этим 'знаменем’э
— Знаете ли, что нынче в значительной степени ослаб Андрей Иванович Остерман? Его друг и соратник Левенвольде преставился. Нынче же, кроме немецкого засилья прелюбодея Бирона и других немцев, и не остаётся никакого русского духа у престола России… — начал говорить Волынский.
Когда обстоятельства требовали, Елизавета Петровна умела думать и анализировать ситуацию. И сейчас она видела, что назвать Волынского решительным человеком нельзя даже с большим допущением. Скорее, не смелость ведёт этого человека к предательству и государственной измене, а простое самолюбие.
Может быть, одной из мотиваций, почему вообще Волынский затевает эту игру, была жажда наживы. О том, как были разграблены Астраханская и Казанская губернии, когда там начальствовал Волынский, уже ходят легенды. И точно не самоцель было поставить на престол Дочь Петра Великого.
А ещё Артемием Петровичем двигала жажда мести. Он сильно переживал, когда после быстрого и яркого взлёта во времена Петра Великого его резко начали задвигать назад. А ведь Артемий Петрович, при всём том, что был вором и казнокрадом, не беспричинно считал себя хорошим управленцем.
Как бы это странно ни звучало, но, действительно, Волынский и воровал, и при этом умудрялся развивать те губернии, на которых наживался. Просто он думал, что если губерния, где он губернатор, начинает приносить существенную прибыль, если там устанавливаются законы и порядок., действующие для всех, кроме только одного человека, самого Волынского, — то можно спокойно залезать в казну и о себе не забывать.
И вот его взяли, оболгали, выкинули как ненужную вещь. А у самовлюблённого человека в таких случаях крайне обостряется чувство справедливости. Пусть эта «справедливость» и несколько отличается от общеупотребимого понятия.
— Скажите же, наконец, что вы от меня хотите? — после десяти минут пространных речей и тонких намёков, далеко не всегда понятных Елизавете, спросила цесаревна.
— Да возьмите же вы престол батюшки своего — по праву! — выпалил Волынский.
Наступила тягучая тишина. И пусть прозвучали те слова, которые предполагали оба собеседника, но повеяло холодом могилы. Так что нужно было немного помолчать, посмотреть на реакцию друг друга.
— Если бы я согласилась… А я ведь не говорю, что я согласна… То как вы предполагаете это осуществить? — через некоторое время спросила Елизавета Петровна.
Она посчитала, что почти в любой момент может обратиться к своей сестрице-государыне или к Андрею Ивановичу Ушакову, главе Тайной канцелярии, и сказать, что она не соглашалась, и что хотела сперва узнать о всех заговорщиках, чтобы после отдать их в руки правосудия. С таким пониманием разговаривать было намного проще.
— Мне нужны люди из гвардии, кои готовы за вас постоять. Мне нужно ваше согласие и объединить наши усилия. Я знаю, что Ушаков будет молчать, если что-то произойдёт. Что пасынок его, Апраксин, в сговоре с вами… — теперь в ход, пусть слегка завуалированно, пошли уже и угрозы, когда Волынский демонстрировал осведомленность о тайных делах Лизы.
