Долина была прекрасна. Среди склонов с виноградниками и редкими скромными усадьбами возвышались огромные тополя, а за ними в некотором отдалении торчали со всех сторон острые скалистые пики самых живописных форм. То поднимаясь, то опускаясь, дорога привела к морю. Здесь царствовал на берегу мощный белый особняк с готическими украшениями, с крепостным зубцами, похожим на замок. Был он в том стиле, который очень полюбился киевским застройщикам эпохи великого строительного бума рубежа XIX–XX веков, и, пожалуй, смотрелся бы очень скромно в общей линии застройки на какой-нибудь улице Гончара или Шелковичной. Но среди пустынных киммерийских каменистых холмов, в грандиозных декорациях горного амфитеатра Эчки-Дага и Кара-Дага, на берегу сверкающе-голубого моря, замок смотрелся жемчужиной.
— Дача самого Княжевича, — объявил о замке старожил, приятель Яхонтова. — А вон там, без ограды, — это дача Маркса.
— Какого еще Маркса? — спросил Михалыч.
— Генерала, Никандра Александровича. Дом у него в Верхних Отузах, а здесь дачу себе сделал. Наш Маркс — это человек особенный. И генерал, и ученый. Его тут все знают, особенно местные татары, которые побойчее, и которые по-русски хорошо говорят. Никандр-то Александрович у них все выспрашивает сказки ихние, прибаутки. Интересуется, что здесь раньше было. А у них же, у местных, тут поверья про кажную гору да про кажный камушек. Занятно рассказывают! Вот, к примеру, есть тут у нас горка, — дядька махнул куда-то в сторону, — татары ее называют Папас-Тепе, а по-нашему это будет Попова гора. Говорят, там святой похоронен, хаджи. И всякая здешняя татарка, ежели понадобится ей вернуть любовь утраченную, непременно пойдет на эту гору, святого просить. А на Карадаге, — дядька махнул в сторону Святой горы, — у них другого святого могила, посильнее первого будет. Тот все болезни лечит. А теперь, барышня, осторожнее, не споткнитесь, потому как труба.
Действительно. В пыли лежала бесконечная труба, уходившая в море.
— Это, барышня, морскую воду качать. На даче у господина Маркса устроена для морской воды ванна. Модное дело. В Судаке уж давно такое есть, а теперь вот и в наших отузских пенатах.
В стороне от моря, примерно там, где в знакомом Тане поселке Курортное стояла пятиэтажка, виднелось еще несколько домиков. А в целом, поселка как такового не существовало. Были, поодаль от моря, лишь разрозненные дачки нескольких артистов и еще каких-то пришлых людей.
— Вон, глядите, на бугорке виднеется дачка — ткнул пальцем влево провожатый. — Это скрипач живет знаменитейший. Слышали, небось: Сибор Борис Иосифович. Самому графу Льву Николаевичу Толстому в Ясной Поляне играл. Только Сибор — это не настоящая его фамилия, он под нею выступает. А придумал он это слово из своего же имени. Бо-рис. Ежели переставить, то выйдет: Си-бор. Он там, на даче, часто играет, по всей долине слышно, ежели ветер в садах не шумит. Публика в городах за его концерты деньги платит немалые, а мы тут, в наших Отузах, услаждаем слух бесплатно. По-соседски, хе-хе.
Полюбовались на роскошную дачу Кондратовых, семьи владельца фабрики ножей и вилок. Осмотрели еще виллу Зинаиды Роде, английской подданной.
Хороший вид открывался со многих холмов на большой куб научной станции с плоской крышей, увенчанной крупными квадратными крепостными зубцами. Между станцией и отдаленной скалистой грядой, шедшей от скалы Зуб вправо, среди безлесых склонов белели домики «санатории» профессора Вяземского.
— Кому принадлежит эта местность? — спросил Михалыч, указывая в сторону многоцветия карадагских скал, перелесков и травянистых склонов.
— Кое-какие участки в собственности санатории Вяземского. Это которая для нервных, душевнобольных и усталых людей, а особенно для ученых. Студенты, ученые со всей России сюда тянутся. Чудные люди. А вон там, и дальше в горы — то все имение «Карадаг» господ Кондратовых. У них там и охотничий домик выстроен, верстах в трех, под Святой горой. Пуццолановым компаниям эта сторона неинтересна, они все с моря штурмуют.
— Пуццолановым? — оживился Семен Терентьевич, — это какой-то особый камень для строительных работ?
