Однако самыми унизительными и опасными по последствиям оказались статьи Парижского трактата, запрещавшие России иметь на Чёрном море военный флот и военно-морские арсеналы. Статья XI гласила: «Чёрное море объявляется нейтральным; открытый для торгового мореплавания всех народов вход в порты и воды оного формально и навсегда воспрещается военным судам, как прибрежных, так и всех прочих держав...» Она дополнялась статьёй XIII: «Вследствие объявления Чёрного моря нейтральным... не может быть нужно содержание или учреждение военно-морских на берегах оного арсеналов, как не имеющих уже цели». По специально принятой конвенции России и Турции разрешалось иметь в Чёрном море не более десяти небольших военных кораблей. Отныне суверенные права России на Чёрном море были существенно ограничены.
Горчаков называл эти статьи Парижского трактата позорным пятном в истории России. Впрочем, так полагали в ту пору многие, но никто ещё не знал, как это положение исправить.
Россия собирается с силами ради собственных забот.
Георгий Чичерин: «15 апреля 1856 года князь Горчаков был назначен Министром иностранных дел, его действия на Венской конференции во время Крымской войны остановили на нём выбор государя императора.
Только что заключён был мир, и Русскому правительству приходилось заботиться об упрочении отношений с европейскими державами после расшатавшей общее положение политической бури. Прежде всего, ещё до свершения священного коронования. Государь император прибыл на свидание с прусским королём, проявившим во время кризиса, среди других великих держав, наилучшее расположение к России. 17 (29) мая государь прибыл в Берлин в сопровождении кн. Горчакова... Кн. Горчаков поразил русских дипломатов, привыкших к более размеренному течению дел в прежнее время, своей оживлённой, беспокойной деловитостью».
Да, неожиданно для многих новый царь Александр II, тридцати восьми лет от роду, назначил на пост руководителя российской внешней политикой князя Александра Михайловича Горчакова, которому приближался уже пятьдесят восьмой год. В день своего рождения, 17 апреля, император подписал рескрипт (так назывался вид торжественного публичного обращения) новому министру: «Дипломатические способности, познания по сей части, приобретённые вами многолетним пребыванием при разных дворах Европы в качестве чрезвычайного посланника и министра Нашего, в особенности же действия ваши в продолжении Венских конференций 1855 года, решили Наш выбор назначением вас министром иностранных дел. Вы вступили в управление оным в то важное время, когда исполнение условий только что заключённого Парижского мира требовало неусыпной бдительности предусмотрительности. Возникшие вскоре в сем отношении недоразумения могли снова омрачить едва прояснившийся горизонт Европы; но вы... умели благоразумно отвратить последствия тех недоразумений иугвердить дружественные отношения России со всеми державами».
После небывало унизительного в истории России Парижского мира стало.ясно, что прежняя внешняя политика — исходившая из предвзятых догм, а не из насущных потребностей страны, — осрамилась. Так, но какую же линию держать теперь? Какие ориентиры избрать взамен прежних? На кого опереться в этом беспокойном и своё корыстном мире? И то сказать, за десятилетия туповатой реакции Николая-Нессельроде установилось недоверие к России, будто «русские», а не космополиты Нессельроде, Бенкендорф, Канкрин, Дубельт и К° лезли в чуждые народу дела, проливая русскую, уже без кавычек, кровь.
Подогревая политическую демагогию, в те годы появилось пресловутое «завещание Петра Великого»; суть его сводилась к тому, что Россия — де непрерывно наступает, стремясь продвинуться до Индии и Константинополя. Фальшивка имела некоторый успех. Вышла тогда же книга маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», столь же злобная, сколь и мастеровитая, недаром она уже второе столетие считается библией всех руссоведов: русские, утверждал маркиз, изначально агрессивны, по самой природе своей привержены рабству и ксенофобии. Увы, официально Россия Бенкендорфа-Нессельроде давала поводы для таких толкований... Ясно, что новый глава русской внешней политики должен был положить этому предел.