Но, блин, война ведь только начинается. В первую очередь для немцев, которым предстоит на собственной шкуре узнать, что такое русский солдат, доведённый до состояния ярости. Ну и для нас тоже, потому что немец мужчина серьёзный, и подходить к нему надо во всеоружии. Чует моя пятая точка: мы уже успели так отравить жизнь Алоизычу, что скоро на нас начнётся персональная охота с помощью диверсантов, массовых налётов авиации и прочих фрицевских понтов.
Конечно, та хохма, что официально мы уехали в Сталинград, может сбить парней Канариса со следа, а может и нет. То, что мы туда и не собираемся, – к гадалке не ходи. За Красным Лиманом эшелон свернул на север, а не на юг, и теперь каждый удар колес по стыкам рельсов приближает нас к столице нашей Родины Москве.
Настроение у народа приподнятое, мы опять уходим с места сражения победителями. Командование и штаб батальона едет в одном вагоне со взводом разведки и управления, которым командует капитан Борисов. С ним и его бойцами мы вместе прошли весь путь от набережных Евпатории до позиций под Краматорском. За это время паренёк изменился даже внешне, как и его бойцы. С лица куда-то исчезло выражение растерянного недоумения и отчаянного упорства, сменившееся на осознание своей силы и мастерства. Мы можем их побеждать, побеждать в их же стиле, нагло врываясь в ничего не подозревающие города со спящими гарнизонами. Можем, одетые в форму противника, тихо снимать часовых, открывая тем самым дорогу бронетехнике. Можем выйти с немецкой панцеркамфгруппой баш на баш и, оставив от неё только груду изуродованного металла, пойти дальше, выполняя задание Родины.
Мы – это не только бойцы, пришедшие из нашего, навеки потерянного 2012 года. Мы – это ВСЯ бригада. Честно говоря, чем дальше, тем больше начинаю забывать, кто есть кто. С начала боёв мы потеряли двенадцать человек из исходного, как здесь принято выражаться, инструкторского состава моей старой роты, ставшей костяком батальона. Инютин, молодой взводный лейтёха, словил шальную пулю в лицо под Саками. Его заменил старшина Гаврилов, которому при переаттестации дали мамлея. Ещё три контрактника легли, когда мы деблокировали Севастополь. Восемь парней при разных обстоятельствах погибли во время рейда по степям Таврии. Раненых два десятка, но комбриг нас заверил, что все они вернутся к нам до начала нашей переброски на фронт. У местных потери ещё больше – тридцать семь убитых и более полусотни раненых. Да, но ведь их вдвое больше, чем инструкторов, так что относительный результат не так уж плох. И главное, не подбита и не сгорела ни одна БМП. Техника в исправности и на ходу. Правда, сильно напрягают немецкие тягачи. Все время надо помнить, что по сравнению с нашей бронетехникой это жуткий эрзац, не обладающий ни настоящей проходимостью, ни достаточными бронированием и огневой мощью. По сути, это только транспорт для перевозки пехоты на марше. Колесные броневики у немцев лучше, но этих трофеев хватило только на роту разведки. Ах, как было бы хорошо иметь более-менее стандартную технику, а не эту сборную солянку. Уж мы тогда бы показали немцам, что такое настоящий "боевой биатлон".
Что-то мальчики мои боевые погрустнели, задумались. Каждый из них уже терял боевых друзей. Разведчики-черноморцы отступали от Измаила к Одессе, потом два месяца боёв и эвакуация в Крым. Это было время, когда над их головами непрерывно висели немецкие самолёты, когда Красная Армия терпела поражения и отступала. Да, может показаться, что мы пришли и в одночасье всё изменили. Но на самом деле совсем не так. Мы только, говоря боксерским языком, сбили немцам дыхание и перехватили инициативу. А ещё, как говорят, с нашей помощью было обезврежено несколько суперидиотов, окопавшихся на командных должностях. И, как говаривал мой дед: «Що маемо, то маемо!». Он, Петро Рагуленко, сейчас, кстати, где-то там, в той мясорубке, что мы закрутили вокруг Сталино... Надо будет отослать бабке, жене его, фото и денежный аттестат, пусть своего сыночка, который вырастет и станет моим батей (с ума сойти!) получше кормит. Морда лица у меня вполне фамильная, так что я могу назваться их дальним родичем.
Ну вот, сейчас я и сам впаду в грех тоски и уныния... Нет, надо развеивать эту нечисть немедленно.
Я посмотрел на Борисова.
– Товарищ капитан, гитару в студию... Вон, брезентовый чехол, прямо за вами... Ага, она самая...
Капитан подал мне гитару и улыбнулся:
– Товарищ майор, давайте нашу, бригадную...
Седой, а в душе все ещё мальчишка. За матерчатой занавеской, отделявшей большую часть вагона от "кубрика" девушек-зенитчиц, как-то подозрительно замолчали.
Я вынул гитару из чехла, взял несколько аккордов, подкручивая колки.
– Итак, товарищи, – я кивнул в сторону занавески, – и ещё раз товарищи. Гимн Гвардейской Отдельной Тяжёлой Механизированной бригады ОСНАЗ РГК...
