А вечером обязательно шоу. Ну, «шоу» это крепко сказано — не шоу, конечно, так, показуха для публики. С танцами там, или скетчи, короткие сценки — попошлее желательно, чтобы обпившийся халявным пойлом отпускной пипл поржал, поприкалывался. А потом на дискотеку, на эти современные прыг-прыг-прыг под кислотный музон, бл. дь, с детства ненавижу эту кислоту, эту долбящую в мозг «музыку» — а положено до 22-х ночи «присутствовать и зажигать», за это, в том числе, зарплату платят!
Мама на классике воспитывала, на Чайковском и Рахманинове; балетная студия в детстве, все эти аттитюд, пор-де-бра, антрашакатр и руаяль были не просто красивыми французскими балетными терминами, это были ранние подъёмы, часовые экзерсис у станка в балетном классе, новенькие пуанты и почти взаправдашняя балетная пачка. А потом ещё спортивный, гимнастический класс — и тоже всё получалось, и всё с охотой и с душой; и первый юношеский разряд, и мама постоянно рядом: давай, дочка, умница-красавица, занимайся! Всё получалось, всё было хорошо и красиво… и только в маминых глазах тревога. Очень уж дочка напоминала ей её саму в молодости, красивую и резкую, успешную, и в то же время способную влюбиться безоглядно, сжечь мосты и пойти до конца…
Нет, от судьбы, видимо, не уйдёшь. Сколько ни говорила мама — повторила её судьбу. Почти.
Он был красивым и наглым, хорошо одевался, душа компании, его привозил в школу на большой чёрной машине отец, потом, уже в старших классах, он сам приезжал, русуясь, на своей — как он говорил — машине. Умный, начитанный; одновременно развязный и деловой, как говорили девчонки в классе «всё в этой жизни уже попробовавший и ничему не удивляющийся», он был эдаким Печориным; а она… она повела себя как дура; и влюбилась безоглядно как-то сразу, без оглядки, как это про себя рассказывала мама. И… так всё как-то.
Потом спортивная травма, проблемы со спиной, прощай, казавшийся уже гарантированным инфизкульт, год пропущен. Он навещал, да, он навещал. Сама себя уговаривала, что любит, обязательно любит; вот ведь — навещает же! И вспоминалось уже потом, что всё это было второпях, и про «извини, крольчонок, я не успел купить тебе ничего, тороплюсь, понимаешь…»
Выйдя из больницы она ещё пыталась вернуть его, как-то привязать к себе; для этого пыталась, как говорили «жить его интересами» — были и дорогие ночные клубы, и стритрейсерские гонки по ночному Мувску, и одновременно вонючие кюльдюмы с перебивающими запах немытых тел тошнотными ароматами анаши и варящейся на замызганной плите ханки. Тогда и первую татуху себе набила, эту вот, с кубиком Рубика, — казалось многозначительно: всё как в жизни, главное знать «как» и иметь на это время — и любой кубик можно сложить по цветам… Только казалось что она знает. Всё было…
А потом она узнала, что беременна.
А потом…
Как там девчонки говорят? Или нет — как в сериалах «про молодёжную жизнь»? «Он оказался подлецом», да?
Глупость какая. Как так — не был, не был, а потом «оказался»? Человек ведь не пирожок с неизвестным содержимым.
Да и не был он подлецом; так, просто ему это всё стало неинтересно. Ну не жениться же, в самом деле; как там бабушки говорят? — «Он ещё не нагулялся!»
Вот. Он не нагулялся ещё. Гад, сволочь, подонок, первый и самый любимый мужчина. Собственно, он даже и деньги на аборт предлагал, и с хорошей клиникой обещал договориться. Зачем эти киндер-сюрпризы, а? Ты чо, по вонючим пелёнкам тоскуешь? Куда ты спешишь?..
Да ладно. Стоит признаться самой себе — просто её жизнь была калькой с маминой. Наверно всё предопределено, а? Ну можно же самой признаться — что, неужели думала, что он женится?..
Бабушки у подъезда осуждающе качали головами ей вслед, и, сдвинув головы, шушукались, стоило ей пройти мимо. И мама, и её молчание.
Дочку назвала Настей, Настенькой; традиционным, без выкорутасов русским именем решив хоть в этом не повторить маму, у которой, она рассказывала, тоже всё это было: «быстрая и яркая любовь», «высший свет» на папиных Волгах, рок-н-ролл в закрытых для посторонних клубах, смешное теперь преклонение перед всем иностранным, отсюда и имя…
Потом уже думала — нет, и в этом судьба посмеялась: и здесь ничего не сменилось, всё то же — просто вектор поменялся на противоположный: была Рамона среди Наташ и Лен; стала Настя среди Милан, Валерий и Мирослав. Суть-то та же. Нет, судьбу не обманешь…
Невыносимо было видеть притворно-сочувственные взгляды окружающих, когда она одна гуляла с коляской. И — деньги нужно было зарабатывать. Без образования, без профессии — куда, в нянечки, в уборщицы? В проститутки может?.. этим брезговала.
