Редкие же визиты Арен-Хола были интерпретированы в целом верно. Факт покровительства оспаривать было бессмысленно. То, на что у подруг уходили недели, Терин получала в считанные дни, хотя никогда ни словом не обмолвилась Арен-Холу напрямую, что нуждается в протекции после того, как он помог ей попасть на курсы в Академию.
Единственный раз, и то вряд ли это можно было счесть просьбой, она при нем сожалела, что после курсов и практики будет сложно привыкать к новой работе в окружении совсем незнакомых людей. Не прошло и нескольких дней, как обе приятельницы получили приглашение в тот же дом исцеления, куда приняли Терин. Она предпочла умолчать. Но более прозорливая Симтен, скорее всего, догадывалась.
– Если блондинчик будет хотя бы вполовину так же хорош, как танэ Фалмари, я согласна пристально рассмотреть предложение, – подыграла подружкам Терин.
– Тогда допиваем и пойдем погуляем на Звонца, – едва не подпрыгивая на месте воскликнула Тельма.
– Что там хорошего, кроме пекарни на углу? – полюбопытствовала Терин.
– Блондинчик, – блестя глазами захихикала Тельма. – Очаровашка подмастерье артефактора, недавно переехавшего из Корре.
– Ну началось, – вздохнула Симтен. – Поверь, тебе лучше согласиться, тогда обойдется без нытья и трагедий.
На протяжении всей прогулки Терин чувствовала себя очень глупо. Вдобавок ей было жарко, пришлось остановиться и расстегнуть пальто, опрометчиво надетое поверх плотного служебного платья.
Тельма заливисто хохотала над шуткой Симтен, сказанной нарочито безразличным тоном. Галдели и бранились рабочие, шумно собирающие бортик для будущего фонтана. Из-за гомона Терин не сразу поняла, что хочет от нее подбежавший и схвативший за руку приятный господин средних лет, но зачем-то пошла с ним, когда он потащил ее как раз в ту самую лавку, мимо которой надлежало настойчиво гулять, чтобы полюбоваться на красавчика-подмастерье.
– Сюда проходите, веда, простите, что набросился прямо на улице, – торопливо говорил господин, настойчиво увлекая к комнате за прилавком, – запаниковал, с ним никогда ничего подобного не случалось, а тут вдруг…
Затем дверь распахнулась, а сердце зашлось.
Она села, чтобы самой не упасть. Смотреть было страшно, но взгляд отвести страшнее стократ, потому что напротив – испуганные, изумленные, самые прекрасные в мире темные глаза, полные тающих и вновь вспыхивающих звездных искр.
– Еринка…
– Терин, теперь меня так зовут, а…
– Вендариен, мое имя Вендариен. Вейн.
– Вейн… Я… Я тогда…
Ее голос прерывался, как и дыхание, будто она тонет, как он несколькими минутами назад. И Вейн точно знал, мыслями она сейчас там, на дальнем пустыре за общиной, в том страшном дне, в тот страшный миг, который все изменил. Так может монстр родился вовсе не во время мести, а когда Вейн ощутил на языке сладкий вкус первой крови, от которой тьма сделалась алой и золотой, от которой голодная бездна внутри впервые насытилась?
– Теперь все будет… – он хотел сказать “хорошо”, но понял, что не станет ей врать даже так, утешая. Только не ей. Поэтому он сказал: – Все будет. Все будет, свет мой.
Последние слова сорвались сами собой. Их звучание дополнило мелодию мира, словно иначе и быть не могло. В широко распахнутых глазах Терин отразилось сияние, которое он не сумел сдержать и… испугался. Себя. И за нее.
Терин побледнела. Выдернула руку. Вибрация пульса, пронизывающая Вейна насквозь, вплетающаяся в вечную песню созидания и поющая тишиной, той самой, которой так много было в доме, где он родился, ударила диссонансом.
– Я думала… Я думала, ты погиб, – шептала Терин посеревшими губами, а Вейну казалось, что она кричит. – Я думала тебя больше нет, Вейн, и сказала ему о тебе.
– Кому?
Она не ответила, поднялась, глядя в пустоту. Губы шевельнулись:
– Я купила себе будущее, памятью о чуде. Я не имею права быть здесь, с тобой. Не имею права на… твой свет. Это…
Она запнулась, фальшиво пробормотала, что была рада видеть и вышла, а Вейн так и остался лежать, онемев от… всего. Только сердце билось. Быстро и беспорядочно, как пульс на запястье Терин. Как запертый в глазах отчаянный крик.
Он все еще его слышал, словно продолжал касаться руки, словно продолжал смотреть в глаза с расширившимися до предела зрачками, отчего они сделались одинаково черными. Слышал, как Терин говорила с мастером в торговом зале, как отказалась от платы, потому что ровным счетом ничего не сделала, и как уходила, не оглядываясь.
Нет. Не уходила. Бежала. Но не от него – от себя.
Дни тянулись один за одним, почти одинаковые, как бусины одного цвета и из одного камня, одинаково ровно отшлифованные. Уронишь одну в чашу, и среди других уже не найти ту, которую только что держал в руках. Потому что держал один миг, а тепло исчезает так больно-быстро. Ему казалось, что он снова попал в трясину и медленно тонет. Но мучительнее всего было не это. Он продолжал слышать Терин.
