— Да, — сказала она. — Из-за того, что ты сделал для меня, я скажу тебе это. Если ты подарил мне жизнь, почему я не могла бы подарить тебе любовь — если бы только это было возможно?
— Любовь? Подарить мне любовь?
— Да! Я думала, что я полюблю тебя, несмотря на обещание, которое я уже дала капитану Сэму Вудхаллу. О, Уильям, я понимаю, что заставило тебя... — Она вдруг заговорила почти бессвязно. — Я думаю, что мне было бы всё равно. И я последовала бы за своим мужчиной на эшафот. Но сейчас я этого не сделаю, ведь ты же не сказал мне, что ты не вор. Я не могу верить тебе. Но я поцелую тебя ещё раз на прощание. О, как мне жаль! Как жаль!
Уильям был мужчиной, и он был не в силах понять её женскую логику. Но он медленно и нежно взял её в свои объятия и притянул к себе. Их губы встретились. Затем он услышал её шёпот: «Прощай!» Он почувствовал, как она медленно отстраняется от него. В глазах Молли застыли слёзы.
— Прощай, — повторяла она снова и снова. — Прощай. Я больше уже никогда не осмелюсь поцеловать тебя. О, Уильям Бэнион, как ты только мог похитить моё сердце? Оно же у меня единственное.
— Твоё сердце должно принадлежать мне! — закричал Уильям. — Ни один другой мужчина в мире не должен обладать им. Молли!
Но она уже убежала.
Бэнион не знал, сколько он простоял, упираясь ходовой в седло своего коня. Из оцепенения его вывел сиплый вой серого волка, который подал свой голос где-то совсем рядом.
Кох да Молли Уингейт добралась наконец до лагеря переселенцев, она вся промокла и измучилась. Она увидела свою мать, которая сидела на деревянном ящике под временным навесом. Она бросилась к ней и уткнулась лицом в её грудь, которая с раннего детства служила ей надёжным убежищем. Уткнувшись в материнскую грудь, Молли безудержно разрыдалась.
— Плохо, что ты так плачешь, — сказала миссис Уингейт, не подозревая об истинной причине этих слёз. — Но зато ты жива! У нас, похоже, всё сгорело, и мы практически всё потеряли, но зато ты жива и вернулась к своей мамочке! Ну, ну, не плачь!
Эту ночь Молли провела на убогом соломенном тюфяке, который расстелила рядом с постелью матери в большом фургоне. Но спала она очень плохо. Вновь и вновь она задавала один и тот же вопрос:
— О, Уильям Бэнион, почему же ты похитил моё сердце?
То, что уцелело от лагеря переселенцев после опустошительного пожара и ливня, лежало в полном беспорядке. Но, если бы Уильям Бэнион не успел заблаговременно разжечь встречные искусственные пожары, которые преградили дорогу большому огню, то от него бы вообще ничего не осталось. Двести оставшихся фургонов, вокруг которых сгрудились несчастные первопроходцы, представляли собой островки отчаяния, нищеты и горя. Похоже, путешествие в Орегон закончилось катастрофой ещё до того, как оно толком началось.
Сгорбившиеся вокруг редких костров обросшие бородами мужчины молча пялились друг на друга или вообще смотрели в сторону. Весь боевой дух и прежнее воодушевление исчезли напрочь.
Калеб Прайс медленно прошёлся вдоль фургонов, рассматривая дрожащих от холода мужчин и измождённых женщин, прижимающих к себе плачущих детей. Даже собаки, спрятавшиеся под днищами фургонов, тявкали на него как-то угрюмо.
В конце концов он отыскал фургон, в котором находился когда-то служивший в армии горнист.
— А ну, выходи! — обратился к нему Прайс. — И сыграй сначала «Сюзанну», а затем сигнал общего сбора. Нам надо провести совещание.
Через некоторое время совещание началось. Джесси Уингейт, почувствовавший, что встретит там оппозицию, решил уклониться от присутствия на совещании.
— Нет смысла долго говорить, друзья, — сказал Калеб Прайс. — И нет смысла обманывать самих себя. Дела обстоят таким образом, что с нашим предприятием практически покончено. Все мы, в том числе и я, с симпатией относимся к Уингейту. Но ясно, что Джесси — это не тот человек, который может вести наш караван. Что же нам делать?
Он повернулся к Саймону Холлу, но Холл только покачал головой. Затем Прайс вопросительно посмотрел на Келси, но Келси лишь невесело рассмеялся:
— Сам я мог бы довести до Орегона не больше дюжины фургонов. А здесь их две сотни. С этим мог бы справиться Вудхалл, но его сейчас не видно. Он или затерялся где-то в просторах прерии, или его там убили. Калеб, ты должен пойти во главе каравана.
Калеб Прайс задумался.
— Нет, — сказал он наконец, — сейчас не то время, чтобы кто-то из нас попытался взяться за подобное дело, когда есть те, кто может сделать это гораздо лучше. Жизни наших женщин и детей угрожает опасность, и мы не имеем права рисковать подобным образом. Нам нужен гот, кто действительно лучше всех остальных. Нам нужен тот, кто думает быстрее и лучше других и всегда приходит к правильному решению в нужное время. Только за таким человеком мы могли бы пойти. — Калеб Прайс обвёл глазами присутствующих: — Кто бы мог являться таким человеком?
