Наши преследователи увидели, как она выходит из хижины. Луйю была прекрасна и сильна. Она без страха смотрела, как они, не торопясь, выходят из лодок – они знали, что теперь нам некуда бежать. Кажется, я слышала, как она засмеялась и сказала:
– Ну же, давайте!
Эти нурийские мужчины увидели прекрасную женщину-океке, вооруженную только своим чувством долга и двумя голыми руками, загрубевшими за последние месяцы от работы. И они на нее набросились. Сорвали с нее зеленую рапу, теперь уже грязную желтую кофту, браслеты, которые она достала из корзины с подарками только вчера – целую жизнь назад. А затем они разорвали ее на части. Я не помню, кричала ли она. Я была занята.
Меня потянуло прямо к книге. Я опустилась на колени рядом с ней. Обложка была тонкой, но прочной, из неизвестного мне материала. Напоминала черную обложку электронной книги, которую я нашла в пещере. На ней не было ни заглавия, ни картинки. Я протянула руку и замерла.
Наощупь книга оказалась теплой. Жаркой. Я положила руку на твердую обложку. Она была шершавой, как наждак. Мне захотелось это обдумать, но не было времени. Я взяла книгу на колени и открыла. И тут же меня будто ударили по голове, и в глазах помутилось. Я едва могла смотреть на буквы на страницах – глазам становилось неприятно, в голове все смешалось. Теперь я сосредоточилась на задаче. Я пришла с одной-единственной целью: с той, которая была предречена в этой самой хижине.
Я пролистнула страницы и остановилась на той, что была горячее остальных. Положила на нее левую руку. Смысла в этом я не видела, но решила так сделать, потому что книга казалась мне очень больной. Я застыла.
– Я не ненавижу тебя, – прошептала я. – Я лучше умру.
Затем я запела. Песню, которую придумала в четыре года, когда мы с мамой жили в пустыне. В счастливейшее время моей жизни. Я пела эту песню пустыне, когда та была довольна, спокойна, умиротворена. А теперь пела таинственной книге, лежавшей у меня на коленях. Рука стала горячей, и я увидела, как знаки на ней двоятся. Двойники стекли в книгу и устроились между других знаков, образовав текст, который я так и не смогла прочесть. Я чувствовала, как книга сосет из меня, как дитя сосет из материнской груди. Забирая и забирая. Я почувствовала, как что-то щелкнуло у меня в утробе. Я замолчала. И стала смотреть, как книга делается все тусклее и незаметнее. Но не настолько, чтобы я перестала ее видеть. Когда мужчины ворвались в хижину и нашли меня, она спряталась в углу.
Переменам нужно время, а у меня его больше не было.
В ту же секунду, как я закончила с книгой, что-то началось. Это что-то происходило, а я вскочила, чтобы бежать, и поняла, что попалась. Вот что я тебе могу точно сказать: та книга и все, чего она касалась, и все, что касалось того, чего касалась она, – все, что было в той лачуге, – стало куда-то смещаться. Не в дебри, это меня не испугало бы. Куда-то еще. Кажется, в какой-то временной зазор, в прорезь во времени и пространстве. Туда, где все было серым, белым и черным. Я с удовольствием за этим понаблюдала бы. Но к тому времени меня уже тащили за волосы мимо того, что осталось от Луйю, к одной из лодок. Они были слишком слепы, чтобы видеть,
Я сидел с ней долгие часы, печатал и слушал. В основном слушал. Оньесонву. Она смотрела на свои расписанные руки, потом закрыла ими лицо. И наконец заплакала.
