– У всех по-разному. Боль, ужас – абсолютный. Не знаю, зачем Аро вообще разрешает местным мальчикам пробовать. Дает волю своей злобе.
– Когда ты…
– Вскоре после того, как пришел сюда, – он сделал глубокий вдох, тяжело посмотрел на меня и покачал головой. – Нет.
– Почему? Мне это предстоит завтра, я хочу знать!
– Нет, – только и сказал он, и на этом все.
Мвита мог разгуливать между пальмовых ферм глухой ночью. Он делал это не один раз, когда засиживался у меня. Однажды, когда мы с ним сидели в мамином садике, к моей ноге подполз тарантул. Мвита раздавил его голой рукой. Но теперь, при упоминании несостоявшейся инициации, он пришел в настоящий ужас.
Перед моим уходом Мвита повторил мне условия, которые надо соблюсти перед инициацией. Мне это надоело, и я попросила его их записать.
Я опустилась на колени рядом с мамой. Она была в саду – руками рыхлила землю вокруг растений.
– Ну как?
– Так, как можно было ожидать от сумасшедшего.
– Вы с Аро слишком похожи, – сказала мама. Потом продолжила: – Я говорила сегодня с Наной Мудрой. Она рассказала об инициации…
Замолчав, мама пристально посмотрела мне в лицо. Она увидела то, что искала:
– Когда?
– Завтра утром, – я показала ей список. – Вот это все мне надо сделать, чтобы подготовиться.
Она прочитала и сказала:
– Я приготовлю тебе плотный ранний ужин. Куриное карри и сладкий кактус?
Я широко улыбнулась.
Потом я долго лежала в горячей ванне и ненадолго успокоилась. Но с наступлением ночи вернулся мой страх перед неизвестностью. К полуночи изысканный ужин беспокойно булькал у меня в животе, а я думала: «Если я умру во время инициации, мама останется одна. Бедная мама».
Я не уснула. Но впервые с одиннадцатилетнего возраста я не боялась увидеть красный глаз. Около трех ночи закричали петухи. Я снова вымылась и надела длинное коричневое платье. Есть не хотелось, а живот глухо пульсировал – и то и другое указывало, что скоро месячные. Я не стала будить маму перед уходом. Она, наверное, и сама уже проснулась.
– Папа, прошу тебя, будь со мной, – говорила я на ходу. – Потому что мне нужен наставник.
Честно говоря, я не думала, что он меня слышит. Я всегда верила, что, когда человек умирает, его дух остается в доме или иногда навещает его. Я до сих пор верила в это, ведь так было с Папиной первой женой Ньери. Я часто чувствовала ее присутствие в доме. Но Папиного присутствия я не чувствовала. Только прохладный бриз и стрекот сверчков.
Мвита и Аро ждали меня позади хижины. Аро протянул мне чашку чая. Он был теплым, а вкусом напоминал цветы. Я выпила, и мой небольшой спазм ушел.
– Что теперь? – спросила я.
– Иди в пустыню, – ответил Аро, кутаясь в коричневую одежду.
Я повернулась к Мвите.
– Сейчас для тебя важно только то, что впереди, – сказал Аро.
– Иди, Оньесонву, – пробормотал Мвита.
Аро подтолкнул меня в сторону пустыни. Впервые в жизни мне не хотелось туда идти. Солнце только всходило. Я пошла. Шли минуты. В ушах стал отдаваться стук сердца. «Это что-то в чае, – подумала я. – Может, шаманское зелье». С каждым дуновением ветра я все отчетливее слышала, как стукаются друг о друга песчинки. Зажав уши руками, я шла дальше. Бриз усиливался, превращаясь в ветер, полный песка и пыли.
– Что это? – крикнула я, стараясь удержаться на ногах.
Солнце быстро заволокло. Мы с мамой, кочуя в пустыне, пережили три больших песчаных бури. Мы выкапывали ямку и ложились в нее, укрывшись палаткой. Нам повезло – нас не унесло ветром и не похоронило заживо. А теперь между мной и бурей не было ничего, кроме платья.
Я решила вернуться к хижине Аро, но не смогла разглядеть ничего позади себя. Я осматривалась, защитив лицо рукой. Песок хлестал меня до крови. Вскоре он залепил мне веки, глазам стало больно. Я выплевывала песок, но рот тут же забивался снова.
Внезапно ветер поменялся и задул сзади. Он направил меня в сторону маленького оранжевого огонька. Подойдя ближе, я увидела, что это палатка из прозрачной голубой ткани. Внутри горел небольшой костер.
– Огонь посреди песчаной бури! – крикнула я с истерическим смехом.
Лицо и руки саднило, а ноги дрожали. Я пыталась не улететь вместе с ветром. Потом упала внутрь палатки, и меня накрыло тишиной. Даже стенки не колыхались. Палатку ничто не держало. Она стояла прямо на песке. Кашляя, я перекатилась на бок. И сквозь слезящиеся от боли глаза я увидела самого белого человека на свете. Капюшон тяжелой черной накидки закрывал верхнюю половину его лица. Но нижнюю половину я видела ясно. Морщинистая кожа была белой, как молоко.
– Оньесонву, – вдруг сказал человек в черном.
Я подпрыгнула. Он был какой-то противный. Я бы не удивилась, если бы он побежал ко мне вокруг очага с проворством паука. Но он остался сидеть, вытянув длинные ноги. Ногти у него были острые, бороздчатые и желтые. Он оперся на один локоть.
– Тебя ведь так зовут?
– Да.
– Ты из тех, что присылает Аро, – сказал он, и его мокрые розовые узкие губы сложились в ухмылку.
– Да.
– Кто прислал тебя?
– Аро.
– Тогда что ты?
– Простите?
– Что ты?
– Человек.
– Это все?
– Еще эшу.
