Кто эта Сильвия? полностью

Плэкетт (перебивает его). Майкл, дорогой мой, я бьюсь об заклад, что она целыми днями просиживает в библиотеке научной периодики на Бенет-стрит, а в десять минут десятого закрывает книгу, зевает: «Господи, какой трудный день», – и отправляется к себе в Клэр-колледж спать. Говорят, теперь студентки предпочитают жить именно в Клэр-колледже.

Майкл. И студенты тоже. Там общая лестница для мужского и женского общежитий.

Плэкетт. Не знал. Сам я учился в колледже Святой Магдалины.

Майкл. Да, вы говорили.

Плэкетт. Прекрасный колледж.

Майкл. Охотно верю.

Плэкетт. В обеденном зале – свечи.

Майкл. Неужели?

Плэкетт. Приборы из серебра.

Майкл. Ну разумеется.

Плэкетт. По вечерам – полчища тараканов.

Майкл (с неподдельным интересом). Правда? Никак не могут вывести? По-моему, это не совсем… гигиенично?

Плэкетт. Там все к этому привыкли. Выпей еще, спать будешь лучше.

Майкл. Ммм. Да, пожалуй…

Ресторанный шум затихает.

Приглушенно звучит ария из первого акта оперы «Так поступают все» Моцарта [2]. Анджела захлебывается плачем, Генри пытается ее утешить.

Генри. Не плачь, моя хорошая, не плачь, довольно. (В продолжение всего разговора Анджела плачет.) Плачем ничего не поправишь… Мы должны научиться шире смотреть на вещи.

Анджела (горько). «Шире смотреть»!

Генри. Не в прямом смысле, конечно. Мы должны быть рады хотя бы тому, что его нам вернули. Ведь он жив. Жив.

Анджела. Мой дорогой Энтони…

Генри. Он так же дорог нам, как и прежде.

Анджела. Но он ослеп. (Плачет.)

Генри. Ну что ты, милая…

Анджела. Не понимаю – утром ты был совершенно подавлен. Откуда теперь такой оптимизм?

Генри. Кто-то из нас должен держаться. Я был не прав, нельзя поддаваться отчаянию. Надо быть сильными. В том, что Энтони ослеп, нет нашей вины, нам не в чем упрекать себя.

Анджела. Мы слишком мало его любили, позволили ему ходить на ту сторону…

Генри. Милая, но я уверен, что Джеки и Трейси переживают это несчастье так же, как мы.

Анджела. Что ты говоришь? Будто они на это способны?

Генри. Ну почти как мы.

Анджела. Они не могут переживать «так же». При их воспитании это просто невозможно.

Генри. По-моему, ты к ним несправедлива. Помнишь, Сильвия, вернувшись от них, рассказывала…

Анджела (перебивает его). И как только наша дочь в такой момент могла пойти к этим девицам!

Генри. Дорогая моя, будь справедлива, наша Сильвия – образцовая дочь. Вспомни, сколько терпения и сострадания она проявила к своим слабоумным сестрам и теперь – к Энтони.

Пауза. Анджела изредка всхлипывает.

Успокойся, моя милая, успокойся… Постарайся улыбнуться… Ну вот. Так лучше. Разве можно, чтобы Энтони увидел, как ты плачешь?

Не успевает он осознать своей оплошности, как Анджела снова заходится плачем.

Анджела. О-о-о! Он никогда, никогда меня не увидит. (Рыдает.)

Генри. Ну что ты, что ты, я не это хотел сказать. Разве можно ему знать, что ты плакала? Возьми себя в руки, возьми себя в руки, милая, так нельзя, так просто нельзя, мы не можем себе этого позволить. Мы должны держаться. (Анджела снова готова утешиться.) Ну вот. Вот и хорошо. Ты у меня умница, ты просто молодчина. Нам нельзя сдаваться. Мы должны шире (ищет слово) воспринимать вещи. (Анджела в последний раз всхлипывает.) Надо радоваться тому, что мы имеем, а не жалеть о том, чего у нас нет. Тому, кто счастлив, кого не гнетут невзгоды, приятно хотеть чего-то еще. Но ведь хорошие времена выпадают так редко. Ни у кого нет права на счастье: думать, что ты его достоин, значит обречь себя на несчастье. Горечь и негодование ослепляют, они не дают нам увидеть то хорошее, чему мы еще могли бы радоваться. Вспомни, ничто не бывает напрасно, у всего есть смысл, даже если он нам не вид… не понятен. Мы должны быть благодарны, и не только за те крохи милосердия, которыми нас наградили, но и за саму нашу способность… воспринимать истину, осознавать целесообразность. Если бы мы меньше… сознавали…

Анджела (перебивает его). Как Дорин…