И в постели казалось, что Родерих вообще не испытывает удовольствия, просто выполняет нудные и скучные, но необходимые обязанности. Дозированные ласки, точно отмеренное число поцелуев. Супругам положено спать вместе? Значит, будем спать. Раз в неделю, строго по расписанию. Это было вовсе не занятие любовью. Это был супружеский долг. И Эржебет всегда просто лежала, безучастно позволяя делать с собой, все, что он сочтет нужным.
Иногда, закрыв глаза, пыталась представить, что с ней Гилберт. Но от этого было мало толку, потому что холодные холеные руки Родериха трудно было спутать с его обжигающе-горячими чуть шершавыми пальцами.
Эржебет скучала по нему. По Гилберту, с которым можно было нарушать правила. Громко смеяться, устраивать безумные выходки. Бурно ссориться с крушением мебели и посуды. Затем также бурно мириться. И потом просто лежать рядом в кольце его сильных рук, позволяя углям страсти остывать в тишине и покое. Она скучала по этому фейерверку чувств. И чем глубже Эржебет затягивало в скучное болото австрийской жизни, тем больше она понимала, что по-настоящему живой она ощущала себя лишь рядом с Гилбертом. Глупо было от него бежать, бесполезно пытаться вырвать из сердца, забывшись рядом с другим мужчиной, более спокойным, более респектабельным… Следовало признать, что ее попытка начать новую жизнь провалилась. Она не могла без него.
Временами Эржебет уходила в воспоминания о нем и просто выпадала из реальности. Потом приходила в себя от взволнованного голоса Родериха, и оказывалось, что он уже минут пять пытается ее дозваться, а она не реагирует, точно мертвая.
Возможно она действительно умерла? По крайней мере, самой себе она казалась лишь трупом, двигающимся, разговаривающим, но совершенно бесчувственным. И все чаще бывали дни, когда она не могла найти себе места, без толку бродила по комнатам дворца. Все валилось из рук, ничто не радовало, она раздражалась и даже срывалась на Родериха, виновато лишь в одном. В том, что он не тот, кто ей на самом деле нужен.
И в такие моменты Эржебет думала, что надо просто все бросить, расторгнуть брак, оставив лишь нужный стране союзный договор, и продолжить сбегать из Вены к Гилберту. Но затем гордость брала верх. Она не могла позволить себе такого унижения — прийти к нему самой, признать свои ошибки. Точно побитая собака! Она живо представляла себе его торжествующую улыбку и даже знала, что он скажет.
«Что, Лизхен, теперь-то ты понимаешь, что ты принадлежишь мне?»
Эржебет сжимала зубы и обещала, что никогда не сдастся, не позволит ему выиграть эту их странную войну, длившуюся с тех пор, как они впервые встретились. И эта решимость придавала ей сил дальше выполнять обязанности хорошей жены: вежливо улыбаться на приемах, без зевков слушать очередную сонату Родериха, не кривиться от его поцелуев в щеку на ночь…
Хоть иногда тоска становилась настолько невыносимой, что Эржебет уже готова была отбросить свою гордость и просто бежать. Бежать, бежать, бежать к нему. Но от этого ее уже удерживал страх, самый тайный и самый жуткий из ее страхов. Страх, что Гилберт не захочет ее принять. Что он уже ничего к ней не чувствует. Совсем. Что она ему больше не нужна. Эржебет понимала, что если такое случится, ее сердце разлетится на мириады острых осколков, рвущих ей грудь и несущих смерть…
И поэтому она продолжала свой мучительный танец: жить с одним, думать о другом и терзаться сомнениями, противоречиями…
— Эржебет! — Оклик Родериха вывел ее из задумчивости.
«Вот опять. — Она обреченно вздохнула. — Я наверняка уже давно стою, глупо пялясь в пространство… Как же я ненавижу эту жизнь…»
— Дорогая, — в устах Родериха это слово звучало скорее как титул, чем нежное обращение к любимой женщине, — ты себя хорошо чувствуешь? Гости приедут с минуты на минуту…
— Со мной все в прядке, — привычно ответила Эржебет.
— Отлично. — Родерих сухо кивнул. — Сегодня ожидаются несколько особо знатных персон, поэтому все должно быть идеально. Если тебе действительно плохо — скажи.
«О да, конечно, на мое здоровье тебе плевать. А вот опозориться перед важными гостями ты боишься…».
— Все просто прекрасно, — процедила Эржебет сквозь зубы.
Родерих улыбнулся, взял ее под руку, и они отправились к главному входу в зал, чтобы приветствовать гостей.
На грандиозный бал, который Родерих традиционно устраивал каждый год, должны были прибыть не только австрийские вельможи, но и страны. Четко следуя этикетку, Родерих приглашал всю Европу, даже тех, кого на дух не выносил, например, Франциска и Артура. Да что там, он отсылал приглашение даже Гилберту. Но тот, в отличие от Родериха, никогда не отличался переизбытком вежливости, из года в год не жалуя венский бал своим присутствием.
