С минуту они просто смотрели друг на друга, Гилберт вглядывался в такие знакомые, любимые черты, которые он мог больше никогда не увидеть.
— Очнулся, — сипло выдохнула Эржебет.
Она подняла его руку, коснулась мягкими губами его грубой ладони, прижала к своей нежной щеке.
— Очнулся. — Ее голос дрогнул.
Гилберт попытался заговорить. Раз уж он принял решение, то не собирался больше ждать. В конец концов, он привык действовать стремительно и быстро.
— Лизхен, я… — начал он.
Но вместо слов получилось лишь слабое бормотание, тогда он попытался снова.
— Лизхен…
Но Эржебет опередила его.
— Я люблю тебя! — Она практически выкрикнула это.
Семьсот лет, семьсот долгих лет полных встреч и расставаний, он мечтал услышать от нее эти три простых слова. А сейчас не мог поверить. Но она повторяла их снова и снова, будто пытаясь восполнить все эти годы.
— Я люблю тебя, ты… чертов идиот! Так что не смей… слышишь! Не смей умирать!
Голос Эржебет сорвался, и Гилберт увидел, как заблестели ее глаза. Она не рыдала, даже не всхлипывала, лишь судорожно ловила ртом воздух, словно пила жадными глотками воду, а по щекам ее градом катились слезы. Гилберт впервые видел, чтобы бесстрашный рыцарь Эржебет Хедервари плакала. Но это были слезы радости и облегчения.
Гилберт не смог бы описать то, что он сейчас чувствовал. Эйфория, счастье, восторг — все эти слова были лишь бледной тенью, не способной отразить всей яркости охвативших его ощущений. Это был самый лучший момент в его жизни.
Он все же смог пошевелить пальцами, погладил щеку Эржебет, осторожно смахнул слезинку.
— Я ни за что не умру. — Гилберт произнес это твердо и уверенно, как клятву брата Ордена. — Как же я могу бросить любимую женщину?
Эржебет замерла, широко распахнув глаза. Они казались огромными на ее бледном личике. Зеленые озера в обрамлении жемчужин слез. Полные удивления, недоверия к посетившему ее чуду и, наконец, счастья.
— Лизхен, задай мне свой вопрос, — с улыбкой попросил Гилберт.
— Какой? — недоуменно произнесла Эржебет.
Но затем ее лицо озарилось пониманием, она заговорила медленно и торжественно, выделяя каждое слово:
— Гилберт, скажи, кто я для тебя?
Он не колебался ни секунды.
— Любимая. Самая дорогая и единственная.
И наградой ему стала самая прекрасная улыбка Эржебет, какую он когда-либо видел.
Гилберт почувствовал себя удивительно легко и свободно, будто с плеч упал тяжелый груз. Ведь действительно, он высказал то, что давно копилось в душе, и его не отвергли, а приняли в распахнутые объятия.
— Черт, сейчас опять разревусь. — Эржебет рассмеялась, смахнув с глаз слезы. — Я уже не надеялась, что ты это скажешь
— Прости. Я дурак. Мне стоило сказать это еще много веков назад, в Бурценланде. Тогда бы все могло сложиться по-другому.
Великолепный Гилберт Байльшмидт больше всего на свете ненавидел признавать свои ошибки, тем более перед кем-то. Но перед Эржебет он не боялся потерять лицо, потому что он доверял ей, как самому себе, и сейчас был готов раскрыться полностью, позволить ей заглянуть за свою броню.
— И ты меня прости, — шепнула Эржебет. — Я все время убегала от тебя. Но это была ложь. На самом деле я хотела быть с тобой… Давай не будем жалеть о том, что прошло. Бурценланд уже не вернуть никогда. Главное, теперь мы вместе и можем прожить отпущенное нам время так, как хотим.
Разговаривать о чувствах было так необычно, немного стыдно, но приятно. Потому что теперь между ними двумя не было паутины из недомолвок, гордыни и обид.
Эржебет осторожно опустила руку Гилберта на постель, склонилась к нему и легко коснулась его губ своими.
— Я очень люблю тебя, — вдохнула она. — Не представляю, что бы со мной было, если бы тебя не стало… Наверное, я пошла бы следом.
— Ну уж нет, — строго произнес Гилберт. — Мы выживем. Обязательно. Все будет хорошо.
Гилберт поправлялся медленно, и все это время Эржебет была рядом. Он видел, как приходил Родерих, они о чем-то говорили, видимо он пытался ее увести, но Эржебет осталась. Она не пускала к Гилберту медсестер, сама ухаживала за ним, даже спала рядом — заставила санитаров притащить в палату койку. Эржебет кормила его с ложечки, взбивала подушки, делала перевязку, и Гилберт млел от удовольствия. Оказалось, это чертовски приятно, когда за тобой ухаживают. Он грелся в теплой ауре заботы, окутывавшей Эржебет.
— Я все буду делать сама, а то я же тебя знаю, стоит тут появиться медсестрам, и ты будешь щипать их за зад, — шутила она.
— Дались мне эти тощие девицы. — Гилберт смеялся. — Зачем они мне, когда у меня тут есть такая аппетитная попка…
Он хлопал Эржебет пониже спины, она с притворной суровостью грозила ему пальцем и обещала оставить без обеда.
Им было удивительно хорошо вместе. Как, оказалось, мало нужно было для счастья: просто любить и быть любимым. За белыми простынями, служившими в палате стенами, шла война, бессмысленная, жестокая. Там царила смерть, здесь рождалась новая жизнь.
