В госпиталь поступало все больше раненых с передовой, в маленькую палату доносились нечеловеческие крики, стоны, ругательства вперемешку с молитвами и именами матерей или возлюбленных. Эржебет не смогла этого выносить, стала помогать сбившимся с ног сестрам милосердия. До конца дня Эржебет перебинтовывала, делала уколы, удерживала за руки дюжих мужиков, которые орали и вырывались, когда их несли на ампутацию. Кругом была кровь, грязь, развороченные снарядами тела.
Ночью Эржебет не сомкнула глаз, дежуря рядом с Гилбертом, жадно ловя каждый его вздох.
Утром пришел Родерих, рассказал, что атака русских была отбита, и попытался увести Эржебет из госпиталя, но она воспротивилась.
— Нет, я останусь здесь, — твердо возразила она.
— Я знал, что ты так скажешь. — Родерих вздохнул и протянул Эржебет мешок, в котором оказались яблоки. — Поешь. Тебе нужно лучше питаться, ты выглядишь очень усталой. Так ведь можешь и не дождаться того момента, когда очнется твой Байльшмидт.
Он как-то странно взглянул на лежащего на койке Гилберта, но долю секунды Эржебет показалось, что в его глазах отразилось нечто очень похожее на уважение.
— Знаешь, я всегда считал ваши чувства чем-то пошлым, — медленно заговорил Родерих. — Какой-то глупой блажью, развлечением. Но вчера, когда ты толкала ту проклятую машину, у тебя было такое лицо… В тот момент я понял, что даже такие как мы могут любить по-настоящему. Бог свидетель, я всегда ненавидел Байльшмидта, когда-то даже желал его смерти. Но сейчас я надеюсь, что он очнется.
— Спасибо. — Эржебет больше не смогла ничего сказать.
Родерих ушел, ближе к обеду появился Людвиг. Он молча сидел рядом с Эржебет у постели Гилберта, но почти не говорил, она чувствовала его поддержку: им обоим был очень дорог этот раненый. Когда Людвиг был рядом, Эржебет отчетливо ощутила, что они трое снова стали семьей.
День проходил за днем, Эржебет помогала в госпитале, но старалась как можно больше времени проводить с Гилбертом. Несмотря на занятость в штабе, раз в сутки Людвиг приходил узнавать о его здоровье. Но на вопрос «Как он?» Эржебет могла лишь ответить: «Без перемен…».
Прошло уже четыре дня, Гилберт так и не открыл глаза. И к ней начало потихоньку подбираться отчаяние.
Глаза открылись с трудом, на веки словно положили свинцовые гири. Гилберт увидел белый потолок и растерялся, он почему-то думал, что находится в своем дворце. Но потолок в его комнате был ярким и пестрым, как он любил, с изображением одной из славных баталий Фридриха Великого.
«Белый… Значит, больница? Но почему?»
Воспоминания постепенно возвращались, складывались в цепочку событий: стратегическое совещание, Эржебет с ее попыткой начать очередной тяжелый разговор, бешеная гонка на машине. Взрыв.
«Я все-таки выжил…»
В голове кружились еще какие-то смутные образы. Искаженное мукой лицо Эржебет. Ее голос, ласковый и дрожащий. Но слов Гилберт не помнил. Лишь странную смесь страха и нежности.
Гилберт попытался повернуться, скорее подчиняясь инстинктам, которые требовали осмотреть место его пребывания. Но тело отказывалось двигаться, стало слабым, вялым, как дряблое желе. Когда Гилберт напряг силы, грудь отозвалась вспышкой боли. Все же ему удалось чуть-чуть повернуть голову, и он увидел Эржебет. Не образ, а живую, настоящую.
Она дремала, уронив голову на его постель, даже во сне продолжая сжимать руку Гилберта. Выглядела Эржебет неважно: бледная, осунувшаяся, под глазами — черные круги, давно нечесаные волосы превратились в грязный колтун неопределенного цвета. Она хмурилась, словно ей снился плохой сон, и вдруг сильнее стиснула пальцы Гилберта и едва слышно шепнула: «Не уходи!».
Гилберт смотрел на Эржебет во все глаза, не в силах поверить в увиденное: меньше всего он ожидал найти у своей постели ее. Она ведь явно провела рядом с ним не один день, беспокоилась, совершенно забыв о себе. Его охватила чистая, ничем незамутненная радость. Смутные образы собрались в единую картину, он вспомнил, как видел Эржебет сквозь пелену боли. Она нашла его тогда на дороге, пыталась помочь, а он все хотела ей сказать те самые, важные слова. Гилберт тогда плохо соображал, решил, что умирает. И если бы снаряд ударил чуть левее, то бравый Гилберт Байльшмидт бы действительно сейчас не лежал здесь. Сбылось бы мрачное пророчество Людвига, Эржебет получила бы лишь коробочку с прахом.
Она бы так и не узнала, как Гилберт ее любил. Он ушел бы туда, откуда нет возврата. Они расстались бы навсегда, последним их разговором стал бы обмен ничего не значащими фразами, а до этого ссоры, ссоры, ссоры…
Глядя на спящую Эржебет, Гилберт думал о том, что в этот раз ему повезло, но ведь война еще не закончилась. Кто знает, что случится с ними обоими завтра? И тогда он решился. Он скажет ей все как есть.
Словно прочитав его мысли, Эржебет вдруг вздрогнула, резко выпрямилась на стуле, удивленно заозиралась. Затем ее взгляд остановился на Гилберте, он попытался ободряюще улыбнуться.
