Слуга испуганно икнул, поклонился и стремглав бросился прочь, а Эржебет вернулась к Гилберту. Он, казалось, слегка подрастерял свой боевой пыл, сгорбился, опустил голову на сцепленные руки и молчал. Гилберт выглядел таким подавленным, измученным, словно война выпила из него всю жизнь. Эржебет хотелось обнять его крепко-крепко, прижать к себе и позволить выплакать у нее на груди всю свою боль. Но, конечно же, Гилберт никогда не заплачет, он скорее бросится под прицел вражеских пушек, чем покажет кому-нибудь свою слабость. Даже ей. А Эржебет так хотела помочь ему. Сейчас она не думала о сложностях их отношений, она просто видела, что ее любимому мужчине плохо и пыталась сделать для него все, что возможно.
Она подошла к нему, осторожно погладила по плечу. Гилберт поднял голову, в его глазах застыла мука.
— Уходи, — вдруг вновь сдавленно произнес он. — Я жалкий… ты не должна… видеть… только не ты… уходи…
Но, противореча своим словам, он вдруг обнял Эржебет за талию, притянул ближе к себе, уткнулся носом ей в живот.
— Они погибли… Вся армия… Сорок тысяч… Из-за меня… — сбивчиво бормотал Гилберт. — Если бы не чудо, о котором все время талдычит Фриц, Берлин бы взяли… Все было бы кончено… Я был бы мертв… Мой народ… Столько погибших… Это моя вина… Я всего лишь хотел стать сильнее… Хотел, чтобы меня уважали… Чтобы мои люди с гордостью говорили, что родились в Пруссии…
Он крепче стиснул талию Эржебет, и она скорее почувствовала, чем услышала слабый полувсхлип-полувздох. Эржебет прекрасно понимала, что сейчас чувствует Гилберт, ей и самой довелось пережить сокрушительное поражение, но тогда никого не оказалось рядом, чтобы ее поддержать. Поэтому сейчас она не собиралась оставлять Гилберта одного.
Эржебет погрузила пальцы в его жесткие волосы, мягко погладила.
— Ты ни в чем не виноват, — ласково шепнула она. — Ты ведь старался ради своего народа. И ты так много сделал! Мало кто смог бы противостоять трем сильнейшим державам Европы так долго и успешно…
В ответ прозвучал горький смешок.
— Успешно, да?
В этот момент в дверь робко поскреблись, Эржебет осторожно высвободилась из судорожной хватки Гилберта и пошла открывать. На пороге стоял слуга, принесший все, что она просила.
— Благодарю. — Эржебет сухо кивнула. — На сегодня это все. Проследи, чтобы господина Пруссию никто не беспокоил до утра.
Слуга почтительно поклонился и поспешил ретироваться. Эржебет закрыла дверь на засов — сегодня ночью они побудут с Гилбертом наедине, все дела подождут до завтра.
— Теперь займемся твоей раной! — с преувеличенной веселостью объявила она.
Гилберт больше не кричал и не пытался прогнать Эржебет, он не сопротивлялся, когда она стала раздевать его. Но и не помогал, просто безучастно наблюдал, как она расстегивает пуговицы на его камзоле и рубашке. Гилберт лишь слегка поморщился, когда Эржебет принялась за его повязку: хотя она старалась действовать аккуратно, часть ткани прилипла к ране и снять ее, не ободрав кровавую корку, было сложно.
— Больно? — заботливо спросила Эржебет.
— Нет, — был краткий ответ.
Эржебет, наконец, освободила Гилберта от камзола и рубашки, сняла повязку и смогла рассмотреть рану — глубокий рубец от плеча до локтя. Кожа по краям чуть воспалилась, но гноя не было. Эржебет тщательно промыла рану, затянула бинтами.
— Готово, — объявила она. — Ты такой грязный… Дай-ка я тебя хоть оботру…
Она обмакнула в воду полотенце, провела по щеке Гилберта, стирая пятно гари, затем скользнула ниже, тщательно протирая грудь… Гилберт молчал, никак не реагировал на ее действия и смотрел прямо перед собой, пока Эржебет мыла его, точно ребенка или тяжело больного. Он послушно выполнял все ее просьбы, вроде «подними руку», «наклонись», но двигался вяло, как тряпичная кукла.
Протирая его спину, Эржебет на мгновение замерла: такая широкая, сильная спина, к ней хотелось прижаться, погладить старые шрамы. Во только… Сейчас Эржебет увидела совсем свежий рубец, тянувшийся от плеча к лопатке, он явно был заштопан кое-как впопыхах. Она не удержалась и, отложив тряпку, с трепетом коснулась изуродованной кожи, провела пальцем по изломанной линии. Гилберт едва слышно вздохнул — первая реакция за последний час, два, три?
— Я раньше не видела этот шрам. Где ты его получил? — спросила Эржебет, продолжая осторожно поглаживать его спину.
— Под Цорндорфом, — отрывисто бросил Гилберт, не поворачиваясь, и она расслышала его сухой смешок. — Говоришь так, будто помнишь все мои шрамы наизусть.
— Помню, — отчеканила Эржебет, непонятно почему вновь разозлившись. — Еще я помню, что ты любишь клубнику. Что ты ерошишь волосы, когда над чем-то серьезно раздумываешь. И постоянно стискиваешь что-нибудь в руках во сне…
«Например, меня».
На несколько томительных секунд повисло вязкое молчание, затем Гилберт вдруг обернулся и улыбнулся Эржебет почти как обычно.
— А ты любишь яблоки. — Он почему-то хихикнул. — Зеленые и кислющие.
Эржебет только-только успела обрадоваться, что к нему постепенно возвращаются омертвевшие чувства, но лицо Гилберта вновь стало непроницаемым.
