Кто нашел, берет себе полностью

— А чем ты собирался заниматься на свободе? — спрашивает Макфарленд, по-прежнему глядя на картину Хоппера, которая называется «Квартира 16-А». Кажется, она зачаровала его, но Морриса не проведешь. Макфарленд наблюдает за его отражением. Оценивает своего подопечного. — Ты слишком слабый и дряблый, чтобы таскать коробки на складе или работать садовником. — Он поворачивается. — Это называется внедрение, Морри, и политику определяю не я. Хочешь поныть — найди того, кому до этого есть дело.

— Извините, — говорит Моррис.

— Извините кто?

— Извините, мистер Макфарленд.

— Спасибо, Моррис. Так-то лучше. А теперь пойдем в мужской туалет, где ты пописаешь в маленькую баночку и докажешь мне, что твоя паранойя вызвана не спиртным и не наркотиками.

Уходят последние представители офисного планктона. Некоторые смотрят на Морриса и здоровенного чернокожего в ярком клетчатом пиджаке, потом быстро отводят взгляды. Морриса так и распирает от желания крикнуть: Все правильно, он — мой районный инспектор, так что присмотритесь повнимательнее!

Следом за Макфарлендом он идет в мужской туалет, который, слава Богу, пуст. Макфарленд приваливается плечом к стене, складывает руки на груди, наблюдает, как Моррис достает из штанов свой старый крантик и наполняет стаканчик. Когда тридцать секунд спустя моча не синеет, Макфарленд возвращает пластиковый стаканчик Моррису.

— Поздравляю. А теперь выливай, земляк.

Моррис выливает. Макфарленд уже тщательно моет руки, намыливая их чуть ли не до локтей.

— Знаете, у меня нет СПИДа. Если вас это тревожит. Я сдал все анализы, прежде чем меня выпустили.

Макфарленд высушивает большущие ручищи. Несколько секунд разглядывает себя в зеркале (может, сожалеет о том, что нечего причесать), потом поворачивается к Моррису:

— Возможно, ты не принимал ничего запрещенного, Морри, но мне не нравится, как ты выглядишь.

Моррис молчит.

— Позволь сказать кое-что, чему меня научили восемнадцать лет на этой работе. Есть две категории условнодосрочно освобожденных, и только две: волки и овцы. Ты слишком стар, чтобы быть волком, но не уверен, что ты сам это понимаешь. Возможно, ты еще это не осознал, как говорят мозгоправы. Я не знаю, что волчьего у тебя в голове, может, тебе просто хочется украсть канцелярские скрепки из кладовой, но что бы это ни было, ты должен об этом забыть. Ты стар, чтобы выть, и слишком стар, чтобы убегать.

Поделившись этим образчиком мудрости, Макфарленд удаляется. Моррис тоже идет к двери, но ноги становятся ватными прежде, чем он успевает до нее добраться. Он разворачивается, хватается за раковину, чтобы не упасть, потом ковыляет в одну из кабинок. Садится, низко опускает голову. Закрывает глаза и глубоко дышит. Когда буря в голове утихает, поднимается и выходит из туалета.

Он все еще здесь, думает Моррис. Смотрит на эту чертову картину, заложив руки за спину.

Но на этот раз вестибюль пуст, если не считать охранника, который бросает на Морриса подозрительный взгляд, когда тот проходит мимо.

Игра «Сурков» с «Драконами» начинается только в семь, но автобусы с табличками «БЕЙСБОЛЬНЫЙ МАТЧ» курсируют с пяти. Моррис доезжает до стадиона, потом идет пешком к мастерской, сжимаясь в комок при виде каждого приближающегося автомобиля и кляня себя за то, что потерял самообладание после ухода Макфарленда. Может, если бы он вышел из туалета раньше, увидел бы, на какой тачке разъезжает этот сукин сын. Однако он этого не сделал, и теперь Макфарленд может оказаться в любом из этих автомобилей. РИ отличить нетрудно, учитывая его габариты, но Моррис не решается слишком пристально разглядывать машины. Причин на то две. Во-первых, он будет выглядеть виноватым, правда? Да, конечно, как человек, лелеющий волчьи замыслы, а потому вынужденный оглядываться, чтобы вовремя заметить опасность. Во-вторых, он может увидеть Макфарленда, даже если того здесь не будет, потому что близок к нервному срыву. И это неудивительно. У всех есть свои пределы.

Сколько тебе, двадцать два? — спросил его Ротстайн. Двадцать три?

Точная догадка наблюдательного старика. Моррису тогда было двадцать три. А теперь почти шестьдесят, и годы между этими датами развеялись, как дым на ветру. Он слышал, что люди говорят, будто шестьдесят — все равно что сорок, но ведь это чушь. Когда ты большую часть жизни провел в тюрьме, шестьдесят — все равно что семьдесят пять. Или восемьдесят. Многовато для волка, по мнению Макфарленда.

Что ж, это мы еще увидим, верно?

Он сворачивает во двор мотоциклетной мастерской — все закрыто, мотоциклы исчезли — и ожидает, что в тот самый момент, когда он ступит на чужую частную собственность, за спиной хлопнет дверца автомобиля. Ожидает услышать голос Макфарленда: Эй, земляк, а что ты тут делаешь?