И вроде бы его
— Я здесь, Джимми. Я наконец-то здесь.
Он хватает лопату и начинает копать. Чтобы добраться до сундука, времени нужно не много, но корни плотно обвили его, так что проходит почти час, прежде чем Моррис обрубает большую их часть. Прошли годы с тех пор, как он занимался тяжелым физическим трудом, и он вымотался донельзя. Он думает обо всех заключенных, которых знал, — в том числе и о Чарли Роберсоне, — постоянно тренировавшихся, вспоминает, как пренебрежительно фыркал (только мысленно, никогда в открытую), глядя на это — как он считал — обсессивно-компульсивное поведение. Сейчас Моррису не до фырканья. Болят бедра, болит спина, а самое ужасное — дергающая боль в голове, как в гнилом зубе. Поднимается легкий ветерок, охлаждает липкое от пота лицо, но также качает ветви, создает мечущиеся тени, которые пугают Морриса, вновь навевают мысли о Макфарленде. Тот уже идет по тропе, совершенно бесшумно, как умеют некоторые здоровяки, особенно солдаты и бывшие спортсмены.
Когда дыхание успокаивается, а бег сердца немного замедляется, Моррис тянется к ручке на торце сундука и обнаруживает, что ее там нет. Наклоняется вперед, опираясь на зудящие ладони, всматривается в дыру, сожалея о том, что не додумался захватить фонарь.
Ручка
Это неправильно, думает Моррис.
Мысленно он уходит в далекое прошлое, пытаясь вспомнить, была ли ручка целой. Вроде бы да. Более того, он в этом практически уверен. Но потом он вспоминает, как ударил сундук в гараже, и с облегчением выдыхает, надувая щеки. Должно быть, он сам порвал ручку, когда укладывал сундук на отцовскую тележку. А может, когда вез по тропе к этому самому месту. Яму он вырыл торопливо, потом быстро запихнул в нее сундук. Очень хотел убраться отсюда и мог не обратить внимания на такую мелочь, как порванная ручка. Да. Именно так. В конце концов, сундук он покупал не новым.
Он хватает сундук за бока, и тот так быстро выскальзывает из земли, что Моррис от неожиданности теряет равновесие и падает на спину. Лежит, глядя на яркий лунный круг, и пытается убедить себя, что все хорошо. Только знает, что это не так. Он мог убедить себя насчет порванной ручки, но не насчет этого.
Сундук слишком легкий.
Моррис садится, размазывая землю по потной коже. Трясущимися пальцами отбрасывает волосы со лба, оставляя грязный след.
Сундук слишком легкий.
Моррис тянется к нему, потом отдергивает руку.
«Я не могу, — думает он. — Не могу. Если я его открою, а записных книжек не будет, я просто…
Но кто мог польститься на записные книжки? Деньги — это понятно, но записные книжки? В большинстве даже чистого места не было. Ротстайн исписал их от корки до корки.
А если кто-то взял деньги, а потом сжег записные книжки? Не понимая их ценности, чтобы избавиться от того, что могло послужить уликой?
— Нет, — шепчет Моррис. — Никто бы так не поступил. Они все еще здесь. Должны быть здесь.
Но сундук слишком легкий.
Моррис смотрит на маленький эксгумированный гроб, лежащий на берегу в лунном свете. Позади него дыра напоминает раззявленный рот, только-только что-то выблевавший. Моррис опять тянется к сундуку, потом бросается вперед, открывает защелки. Молясь Богу, которому, он это прекрасно знает, наплевать на таких, как он.
Заглядывает внутрь.
Сундук не совсем пуст. В нем по-прежнему лежит полиэтиленовая пленка, которой он застелил дно и стенки. Он вытаскивает ее шуршащим облаком в надежде, что под ней осталось несколько записных книжек — две или три, пожалуйста, пожалуйста, Господи, хотя бы одна, — но видит лишь горстки земли в углах.
Моррис прижимает грязные руки к лицу — когда-то молодому, теперь в глубоких морщинах — и начинает рыдать в лунном свете.
Он обещал вернуть фургон к десяти вечера, но уже первый час, когда он паркует его за мотоциклетной мастерской и кладет ключи под правое переднее колесо. Оставляет в кузове инструмент и сумки, которые намеревался привезти полными: пусть Чарли Роберсон делает с ними что угодно.
Свет на стадионе Малой лиги, который находится в четырех кварталах, погасили больше часа назад. Автобусы уже не ходят, но в барах — их в округе полно — громко играет живая музыка или гремят музыкальные автоматы. Двери открыты, мужчины и женщины в футболках и бейсболках «Сурков» стоят на тротуарах, курят, пьют из пластиковых стаканчиков. Моррис тащится мимо, не поднимая головы, игнорируя дружелюбные окрики нескольких подвыпивших бейсбольных фанатов: они в превосходном настроении благодаря пиву и победе любимой команды и спрашивают, не хочет ли он выпить. Вскоре бары остаются позади.
