— Только не забудь положить ключи под колесо. — Меньше всего Моррису нужно, чтобы Роберсон нализался паршивого бурбона и забыл обо всем.
— Не волнуйся. Я у тебя в большом долгу, дружище. Должен тебе весь этот гребаный
Сентиментальный настрой требует еще одного братского объятия, благоухающего потом, бурбоном и дешевым лосьоном после бритья. Роберсон прижимает Морриса к себе так крепко, что у того перехватывает дыхание, но в конце концов ослабляет хватку. Моррис сопровождает Чарли к мастерской, уверенный, что этим вечером — через двенадцать часов, а может, и раньше — записные книжки Ротстайна вновь вернутся к нему. При такой пьянящей перспективе кому нужен бурбон?
— Извини, что спрашиваю, но почему ты работаешь здесь, Чарли? Я думал, ты получил крупную сумму от штата за то, что отсидел столько лет по ложному обвинению.
— Эх, друг, они угрожали поднять старые дела. — Роберсон опускается на автомобильное сиденье перед «харлеем». Берет гаечный ключ и постукивает по запачканной машинным маслом штанине. — Включая то дело в Миссури, за которое меня могли упечь до конца жизни. Или я иду на компромисс, или опять в полном дерьме. Так что пришлось договариваться.
Он смотрит на Морриса налитыми кровью глазами, и тот видит, что Роберсон, несмотря на могучие бицепсы (он явно продолжает качаться, как и в тюрьме), — глубокий старик, а скоро окончательно потеряет здоровье. Если уже не потерял.
— В итоге они все равно возьмут тебя за жопу, дружище. И вставят по самое не могу. Качни лодку, и достанется еще сильнее. Поэтому приходится довольствоваться тем, чем можешь. Я так и поступил, и мне этого достаточно.
— Дерьмо ни хрена не значит, — говорит Моррис.
Роберсон гогочет.
— Ты вечно это твердил. И это гребаная правда!
— Только не забудь про ключи.
— Не забуду. — Роберсон нацеливает на Морриса почерневший от въевшейся грязи палец. — А ты не попадись. Послушай папочку.
«Я не попадусь, — думает Моррис. — Я слишком долго ждал».
— Кое-что еще.
Роберсон ждет продолжения.
— Как я понимаю, ствола у тебя нет? — Моррис видит выражение лица Роберсона и торопливо добавляет: — Не для использования, для страховки.
Роберсон качает головой:
— Никаких стволов. За это можно загреметь.
— Я никогда не скажу, что ствол твой.
Налитые кровью глаза пристально смотрят на Морриса.
— Хочешь честно? Староват ты для оружия. Еще отстрелишь себе мошонку. Фургон — пожалуйста. Я у тебя в долгу. А если тебе нужен ствол, найди где-нибудь в другом месте.
В пятницу, в три часа дня, Моррис едва не стер произведения современного искусства стоимостью двенадцать миллионов долларов.
Нет, конечно, не сами произведения, но он
На мгновение он вновь оказывается в Уэйнесвилле, пытается спрятать запрещенные вещи накануне шмона. Может, в камере и нет ничего опаснее упаковки печенья «Киблер», но этого достаточно, чтобы получить взыскание, если охранник в дурном настроении. Моррис смотрит на свой палец, зависший в осьмушке дюйма над мышкой с курсором на команде «Очистить корзину», и поднимает руку к груди, в которой быстро и гулко бьется сердце. О чем, во имя Господа, он думал?!
Жирный говнюк-босс выбирает именно этот момент, чтобы заглянуть в закуток, где работает Моррис. В таких же закутках парятся и остальные сотрудники в окружении фотографий подруг, парней, членов семьи, даже гребаного домашнего пса. У Морриса — только почтовая открытка с видом Парижа, где он всегда хотел побывать. Как будто
— Все хорошо, Моррис? — спрашивает жирный говнюк.
— Отлично, — отвечает Моррис, молясь, чтобы босс не вошел и не посмотрел на экран. Хотя, вероятно, он даже не поймет, на что смотрит. Ожиревший ублюдок умеет отправлять электронные письма, вроде бы смутно представляет себе, для чего нужен «Гугл», но на этом его познания обрываются. При этом он живет в богатом пригороде с женой и детьми, а не в Клоповнике, где безумцы в разгар ночи орут на невидимых врагов.
— Приятно слышать. Продолжай в том же духе.
А ты уноси отсюда свой зад, думает Моррис.
