Ксения Григорьевна, проснитесь! Не возводите напраслину на русский народ, который якобы во сне создавал свое мировоззрение (“века грандиозной духовной работы русского православного народа, в своих творческих снах соединившего Индию и Палестину” - с. 172). Оно, конечно, верно – только во сне такое и может привидеться. Но не вечно же Вам спать! Проснитесь же, осените себя крестным знамением и трезво, рассудительно прочитайте еще раз вышеперечисленные расхождения между рёрихианской теософией и православием.
Я долго пробовал взывать к разуму. Напоследок попробую обратиться к интуиции.
Елену Блаватскую крестили, когда ей еще не исполнилось и суток от роду. Восприемницей Елены должна была стать трехлетняя девочка – она “стояла рядом со священником, облаченным в длинные, ниспадающие складками ризы золотистого цвета. Обряд шел своим чередом, в монотонном чтении и пении, а горящий воск тем временем все сильнее наполнял зал своим горячим и тяжелым запахом. Девочка задремала; она села на пол, голова ее поникла, а язычок пламени с ее свечи наклонился к облачению старого священника. По обряду крещения нечистую силу предавали отречению и оплеванию; и в это время край облачения священника качнулся над свечой и вспыхнул. Прежде, чем кто-то заметил это, его охватило пламенем. Священник, разумеется, был тяжко обожжен вместе с теми, кто поспешил к нему на помощь. Обряд был внезапно прерван”[616]. Жизнь Блаватской началась с ожога, причиненного священнику, который в ту минуту вымаливал ее душу из плена сатаны.
Новорожденный младенец, конечно, ничем не виноват. Но знамение все-таки дано было. Господь предупредил: в мир вошел человек, который осмелится издавать журнал под именем “Люцифер” и назовет сатану своим “Искупителем”[617]… Ксении Мяло придется приложить очень много усилий и сотворить немало интеллектуальных фокусов-перевертышей, чтобы истолковать это знамение в том смысле, что оно, мол, возвещало о рождении миссионерки, которая понесет свет Евангелия на Восток…
А вот сценка из жизни семьи Рёрихов: “Приехали к нам домой, пили валериан, Юрий и Н.К. имитировали пение в церкви, мы много смеялись. Н.К. говорил, что не понимал никогда, почему надо было, когда Христос изгонял дьяволов, обратить их в идущее мимо стадо свиней, а потом свиней бросить в море. Ведь дьяволов можно было сразу в море, ибо свиньи кому-то принадлежали. Очень смеялись […]”[618].
Ксения Григорьевна, Вы тоже присоединяетесь к этому смеху? Ваш смех тоже раздается над страницами Евангелия?
Не только церковное пение “имитировали” Рёрихи. Еще они имитировали свою православность. А потому церковный призыв же к различению имитации и подлинника не стоит расценивать как проявление “бескультурья”. Это просто напоминание человеку о том, что у него есть право. Право на выбор.
В рериховском журнале "Мир огненный" (№ 4(15), 1997) появился давно мною ожидаемый отклик на мою книгу "Сатанизм для интеллигенции. О Рерихах и православии". Отклик был в виде двух статей: Г. Ф. Чечехиной “Лебединая песнь дьякона Кураева” и Н. Самохиной “Добро с когтями”.
Поясню, почему я ожидал рериховской реакции на мою книгу. Теософия призывает к диалогу разных мировоззрений, к сопоставлению разных традиций, свободно-критическому взгляду на устоявшиеся авторитеты. Ничего против этого я не имею. Однако, по моему пониманию, расслышать другого человека, вести с ним диалог не означает слышать в его словах лишь то, что согласно моим убеждениям. Понимающий взгляд - это взгляд, который умеет замечать инаковость, взгляд, который не выстраивает всех в одну шеренгу, который замечает реальное многообразие мира, людей, культур, верований.
Мне непонятно, почему Г. Чечехина считает, что “обсуждать фундаментальные интуиции” можно только с единомышленниками (Чечехина, с. 127). В таком случае серьезного диалога и не будет – а будет только очередной “междусобойчик”.
В способности моей критикессы к диалогу меня, кстати, заставила усомниться и еще одна ее фраза – та, в которой она высказывает надежду, что я стану “ко всеобщему удовольствию примерным рериховцем” (Чечехина, с. 128). Здесь тревожно выражение “ко всеобщему удовольствию”. Ведь понятно, что стань я рериховцем, это никак не вызовет именно “всеобщего удовольствия”. Случись такое – и многие христиане этим, несомненно, были бы весьма огорчены. Употребление же Г. Чечехиной именно такого словосочетания – вместо более очевидного “к нашему удовольствию” - показывает, что она просто забыла подумать о других людях, неединомышленных с нею. Это признак не-диалогичного сознания, которое видит лишь своих и лишь своё. Впрочем, сразу скажу, что вызывать “всеобщее удовольствие” я не собираюсь. Хотя бы потому, что помню слова Христа: “Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо!” (Лк 6,26).
