— Пустяки, господин Сенузи. Положительно ничего серьезного. Проедем в участок, составим там протокол и отпустим. Самое большое — заплатите по суду штраф за нарушение общественной морали и попадете в газеты. Наша пресса такие скандальчики любит.
Инспектор игриво рассмеялся, подозвал полицейских и предложил юноше следовать за ними к автомобилю.
— Ничего серьезного, — повторил он. — Н-но, на всякий случай, я бы советовал вам захватить с собой одеяло и подушку. Иностранцам наши полицейские участки не очень нравятся: мало мебели!
Он продолжал шутить всю дорогу, угощал папиросами и даже рассказывал анекдоты, радуясь, что иностранец хорошо понимает японский язык. Наль сидел молча, мало обеспокоенный за себя, но полный острой тревоги за Сумиэ.
В полицейском участке усталый сонный чиновник, сидевший у входа, записал в толстую тетрадь его имя, фамилию, подданство, за что арестован, где проживает в Токио, чем занимается; и, кроме того, задал несколько быстрых лукавых вопросов по поводу политических взглядов и адресов ближайших знакомых, требуя отвечать без раздумья и коротко. Инспектор вначале куда-то исчез, но вскоре появился опять, в сопровождении сухонького косоглазого старичка, который проворно обшарил одежду Наля, вывернул все карманы и передал находившиеся там вещи и деньги сидевшему за столом чиновнику.
— Все будет в целости. Не беспокойтесь. При выходе возвратим, — равнодушно сказал инспектор.
Дежурный смотритель повел арестованного по узкому длинному коридору, потом по шатким ступеням пологой лестницы, идущей в какое-то подземелье, и здесь втолкнул в полутемную камеру с земляным полом и деревянными старыми стенами, одетыми плесенью. От вони и сырости, пахнувших прямо в лицо, Наль рванулся назад, но дверь уже была заперта. Тогда он стал громко стучать в нее носком башмака и обоими кулаками, пока окошечко не открылось и не показалась нахмуренная физиономия смотрителя.
— Ну-ну, не шуметь! Хуже будет.
— Позовите ко мне инспектора, иначе я разломаю всю эту гниль. Здесь я не буду сидеть. Это не камера, а помойная яма, — спокойно и повелительно сказал Наль, чуть повышая голос.
Смотритель тупо смотрел на него в окошечко, хмурясь все больше. Наль снова ударил носком башмака по ветхой дощатой двери. Японец грозно поднял дубинку, но тотчас же опустил ее и неожиданно примирительно произнес:
— Ну-ну, тише!.. Идет сюда кто-то.
На шум и возгласы сверху сошел сам инспектор. С той же притворной улыбкой и шутками он приказал открыть дверь и перевести арестованного в камеру х о г о с и ц у, куда обыкновенно сажают подследственных женщин.
Новая камера оказалась довольно чистой и светлой, но Наль сидел в ней недолго. Скоро дверь отворилась снова, и полицейский инспектор повел его через двор в маленький деревянный домик, где помещался участковый фотограф. Близорукий унылый японец в выцветшем кимоно торопливо зажег юпитер, навел аппарат и щелкнул затвором.
— Снимите шляпу, — сказал он скучающе и снова щелкнул затвором.
— Повернитесь в профиль.
— Сядьте!
— Снимите пальто!
После каждого приказания он вставлял новую кассету и нажимал грушу. Сделав около десятка снимков без шляпы и в шляпе, анфас и в профиль, в пальто и в костюме, — фотограф принес баночку с клейкой жидкостью и стал снимать на бумагу оттиски пальцев, каждый отдельно. С большого пальца левой руки он почему-то сделал сразу три оттиска.
Когда вышли снова на двор, к инспектору подошел тот самый сухонький старичок, который обыскивал Наля при входе.
— Господин начальник, вас вызывают по телефону из главного управления, — проговорил он вполголоса.
Инспектор, оставив Наля под его наблюдение, куда-то исчез, потом появился снова и с деланным сожалением сказал:
— Ничего не поделаешь: приказано немедленно перевести в тюрьму.
Наля это известие не огорчило. Он знал от Онэ, что японские полицейские участки бывают нередко гораздо хуже тюрьмы. Большинство избиений и пыток происходит именно здесь, в этих тесных сырых каморках, через которые ежедневно проходят десятки и сотни людей, арестованных чаще всего по одному подозрению или лживым доносам досужих шпиков. Совершенно невинные люди томятся здесь месяцами, хотя по закону держать подследственных в полицейских участках можно не дольше двадцати девяти дней. Закон этот обходится очень просто: арестованного выпускают на свободу, но едва он выходит за ворота участка, как его схватывают и сажают опять. Более непокорных и опытных по истечении срока переводят в другой участок, а потом снова в тот же. По-японски это зовется тараи-м а в а с и — «крутить тазик».
Полицейский инспектор взял у дежурного отобранные у Наля вещи и деньги, усадил юношу под охраной солдат в черный закрытый автомобиль и приказал отвезти в районную тюрьму. Там конвоиры сдали яванца главному смотрителю, который выдал на деньги квитанционную книжку и сказал, что если арестованный желает, то может прикупать к тюремному пайку рис и мясо. Усталый седой надзиратель с громадной связкой ключей повел Наля в камеру. Он покачал головой и сокрушенно добавил:
