Казалось, что в камеру вошел офицер, похожий лицом и манерами на Хаяси, но назывался он почему-то штабс-капитаном Амакасу и был необычайно приветлив. Он предложил старику папиросу, приказал надзирателю принести в камеру для женщины и мальчика чай и с дружеской улыбкой выслушал уверения семьи в их невиновности.
— Я, как и все японцы, стою за справедливость, — сказал Амакасу. — Вот почему я и пришел к вам.
Доверчивый, престарелый Ярцев-Осуги растроганно ответил ему:
— Всю свою жизнь я посвятил службе государству, воспитанию народа в духе японских законов. И вот благодарность… Помогите же нам, господин капитан!
— Я затем и пришел, чтобы помочь вам, — произнес Амакасу, успокоительно похлопывая учителя по плечу..
И вдруг произошло неожиданное: пальцы Амакасу, как железные тиски, впились в шею старика, придушив слова благодарности, которыми тот был уже готов осыпать своего избавителя. Раздался страшный предсмертный хрип.
Эрна в холодном поту билась на койке, стараясь освободиться от мрачных видений фантазии и памяти. Она знала, что штабс-капитан Амакасу задушил так же безжалостно жену и ребенка Осуги, и ей казалось, что то же будет теперь с ней и с Налем.
Она открыла глаза, виденья исчезли. Сквозь решетку тюремного окна заглядывало веселое японское солнце.
Эрна встала с постели, но продолжала думать о том же, Кошмарный сон заглушил в ней последние ростки надежды, вызванные словами тюремщицы. Стараясь бороться с неприятным чувством подавленности, она перебрала в своей памяти все, о чем говорила со следователем и офицером кейсицйо. Результаты были неутешительны; надеяться на беспристрастие этих людей было наивно. Они походили на диких фанатиков средневековья, глухих к доводам фактов и разума, способных на самую необузданную жестокость. Эрна вспомнила снова о беспримерном убийстве семьи Осуги. В финале этой трагедии, как в зеркале, отразилось лицо японского фашизма. Штабс-капитан Амакасу держал себя на суде победителем.
— Японская нация, — заявил он, — переживает время глубочайшего унижения. По вашингтонскому договору белые принудили нас отказаться от наших священных прав на Китай. Наши войска вынуждены были очистить дальневосточное Приморье. И при таком положении наших рабочих и крестьян подстрекают к забастовкам и мятежам. Коммунисты, анархисты и революционные профсоюзные организации действуют уже совершенно открыто… Своим поступком я хотел показать пример.
Суд оправдал Амакасу. «Токио Асахи Симбун», самая распространенная газета в Японии, писала:
«Капитан Амакасу воспользовался должным образом своими руками. Несомненно, он — национальный герой…»
Грустные размышления Эрны были внезапно прерваны резким скрипом ключа в замочной скважине. В камеру вошла молоденькая уборщица с тазом воды для умывания. За ней вошла надзирательница, неся завтрак, какого Эрна не получала даже в больнице. На лакированном деревянном подносе стояли большая чашка горячего кофе и миска с рассыпчатым белым рисом и ногой курицы. Заметив удивление заключенной, старуха с той же улыбкой, что и вчера, пропела:
— Кушайте, милая. Из комендантской кухни повар принес.
Эрна растерянно смотрела на завтрак, тщетно стараясь найти правдоподобное объяснение, заботам начальства. Непонятная двойственность отношений действовала на нервы, порождая смятение чувств, путая мысли. Циничная фраза Хаяси продолжала звучать в ушах, и вместе с тем — кофе, курица и чистая белоснежная простыня… Больше всего обрадовало Эрну обилие холодной воды. Она умылась до пояса, насухо вытерлась и с аппетитом позавтракала. Все ее чувства и воля были сосредоточены теперь на одном: сохранить присутствие духа, не поддаться отчаянию. Вспомнив слова надзирательницы о библиотеке, она попросила принести какую-нибудь книгу, чтобы скорее отвлечься от тягостных размышлений о своем положении. Старуха пообещала послать за книгой уборщицу.
Вскоре в коридоре раздались шаги двух людей. Скрипнул ключ. Дверь камеры распахнулась и тотчас же быстро закрылась. Эрна подняла голову. Перед ней, в полной военной форме, держа одну руку на рукоятке блестящей сабли, стоял барон Окура.
Над океаном и городом мчались тусклые рваные облака; в прогалины мимолетно синело небо, блестели косые внезапные лучи вечернего солнца и тут же, в порывах ветра, в немеркнущей зелени токийских садов и жидком золоте света, падал тающий снег, окрашивая деревья, улицы и дома непрочной краской зимнего пейзажа. Морской влажный ветер пронизывал пешеходов насквозь. Мужчины, одетые в широкие пальто с пелеринами, из-под которых выглядывали суконные брюки, невольно ускоряли шаги. Женщины кутались в теплые ватные кимоно с приподнятыми на спинах пышными бантами и озабоченно торопили своих детей, которые с удовольствием шлепали деревянными гэта по грязи и снегу, звонкоголосо смеялись, распахивали небрежно одежду и, запрокидывая назад головы, дурашливо ловили ртом белые искры.
